Главврач не видел в ней ничего особенного, но вскоре понял, как сильно ошибался

— Если где-нибудь спросят, я всегда скажу: это вы его спасли.

— Спасибо, Андрей Ильич.

Я пожала ему руку. Рука у него была крепкая. Это я заметила ещё в операционной.

Хорошие руки. Ему ещё многое предстоит.

В последний вечер я зашла к Семёну Петровичу домой. Он жил недалеко, в старом доме с палисадником.

Я принесла ему памятку по давлению — сама написала, крупно, понятно, с таблицей. Ещё раз объяснила, какие таблетки утром, какие вечером, когда мерить давление и когда звонить врачу.

Он слушал, кивал, потом вдруг спросил:

— Уезжаешь, Елена Андреевна?

— Уезжаю.

— Далеко?

— В большой город. Работать.

— Хорошая работа?

— Хорошая.

Он ушёл на кухню и вернулся с пакетом.

— Яблоки. Крупные. В дорогу.

Я взяла пакет, и в горле кольнуло так резко, что пришлось улыбнуться.

— Семён Петрович, таблетки не бросать. Особенно утреннюю. Обещаете?

— Обещаю.

— Солёного меньше.

— Вот этого не обещаю, — сказал он добродушно.

Я засмеялась и вышла.

Большой город встретил меня так, как встречает всех, кто когда-то сбежал от него и всё же вернулся: равнодушно, шумно, без приветствий. Он не говорил «я скучал». Он просто стоял передо мной огромный, громкий, чужой и знакомый одновременно.

Берестов выполнил обещание.

Без публичности, без громких жестов. Оформление заняло несколько недель. Нужно было подтвердить квалификацию, пройти аттестацию, собрать документы. На этом настояла я сама. Не ради бумажки. Мне надо было точно знать: голова в порядке, руки в порядке, можно работать.

Первое время я сняла маленькую квартиру в обычном жилом районе. Одна комната, четвёртый этаж, вид на такие же дома, остановка недалеко. Берестов предлагал помощь, но я отказалась. Начать надо было самой. Это был принцип, может быть, глупый, но мой.

В клинику я ходила каждый день.

Не в ту, где работала раньше. В другую. Современную, хорошо оснащённую, с операционными, где каждый инструмент лежал на своём месте.

Сначала я не оперировала. Ассистировала, смотрела, вспоминала. Руки действительно стали медленнее. Не забыли, нет. Но там, где раньше движение рождалось само, теперь на долю секунды включалась проверка. Это лечится только практикой.

Я практиковалась.

Павел Романович работал рядом. Он не опекал меня, не следил, не подстраховывал демонстративно. Просто был рядом как коллега. Иногда мы пили кофе в буфете и говорили о работе. Это было ровно настолько нормально, что от этой нормальности иногда становилось больно.

Через три недели я впервые встала к столу самостоятельно.

Плановая операция. Ничего героического. Ничего, о чём потом рассказывают. Но когда я надела перчатки и взяла инструмент, руки не дрожали.

Совсем.

Это был хороший знак.

С Алиной я познакомилась через месяц после возвращения.

Берестов привёз её сам. Без охраны в коридоре, без лишнего шума. Просто отец и дочь.

Алина оказалась невысокой, темноволосой, с прямым отцовским взглядом. Двигалась осторожно — не хромала, но берегла правый бок. Дышала неглубоко. Я заметила это сразу.

— Здравствуйте. Вы Крылова?

— Да.

— Папа говорит, вы спасли ему жизнь.

— Обстоятельства сложились так.

— Обстоятельства, — повторила она без иронии.

Она смотрела на меня открыто, внимательно.

— Я вас рассматриваю. Можно?

— Можно.

— Я читала о вас. Папа показал материалы.

Пауза.

— Мне страшно. У меня уже было несколько наркозов. К этому не привыкаешь.

— И не надо привыкать, — сказала я. — Страх в такой ситуации нормален. Он означает, что вы понимаете серьёзность происходящего.

— Зарубежные врачи сказали, что риск высокий.

— Риск есть.

— Очень высокий?

— Выше среднего. Но не безнадёжный. У вас сложная анатомия после прежних вмешательств. Работать придётся нестандартно. Я это умею.

— Вы уверены?

Я подумала секунду.

— Я уверена в том, что трезво знаю свои возможности. Я не скажу вам: «Всё будет прекрасно». Так не говорят честные хирурги. Я скажу другое: я сделаю всё, что умею. А умею я много.

Она смотрела ещё несколько секунд.

Потом кивнула…