Катя пришла на новую работу с одним паспортом в руках, не подозревая, что этот дом хранит её тайну

Марта могла бы спросить о форме, о списках, о перерыве на обед. Но вместо этого сама не заметила, как произнесла:

— Портрет в холле… это правда его дочь?

Степан Григорьевич слегка поднял брови. Не подозрительно, скорее с удивлением: вопрос был не по делу.

— Да. София Николаевна. Сейчас ей двадцать. Учится в большом городе, приезжает на каникулы. Портрет писали, когда она была маленькой. Николай Артёмович заказывал художнику. Вы интересуетесь живописью?

— Нет. Просто работа сильная.

Ответ он принял. Встал, показывая, что разговор окончен.

— Завтра к восьми. Я проведу вас по дому, объясню порядок. Форму и фартук выдадим. Обувь принесите удобную.

Марта поднялась и пожала ему руку. Не робко, не слишком мягко. Его взгляд на секунду задержался на её ладони, и она поняла: это тоже было отмечено.

В холле она снова остановилась перед портретом. Теперь рядом никого не было, и она позволила себе рассмотреть картину внимательнее. Девочка стояла у окна, свет падал сбоку, делая волосы почти прозрачными у висков. Художник не сделал её кукольной, не пригладил лицо до милой безжизненности. В портрете было что-то живое, упрямое, настоящее.

Марта подняла руку, но остановилась, не коснувшись холста. Нельзя. Чужая вещь. Чужой ребёнок. Чужой дом.

И всё же её собственные глаза смотрели на неё со стены.

Она вышла за калитку, только на улице глубоко вдохнула и несколько секунд стояла, не двигаясь. Затем спрятала газетный обрывок обратно в карман и пошла к остановке.

После обеда она получила ключи от квартиры. Сотрудница жилищной службы, женщина с усталым лицом и привычно равнодушным голосом, протянула ей связку из двух ключей и листок с адресом.

— Однокомнатная. Третий этаж. Лифта нет. Состояние увидите сами.

Марта увидела.

Квартира пахла сыростью, старой пылью и долгим отсутствием людей. Обои в углах отходили пластами. На кухне линолеум потрескался, у раковины темнели старые разводы. Окно в комнате открывалось только с усилием, рама скрипела так, будто её не трогали годами. В ванной на краю эмали остались жёлтые следы, батарея под окном была покрыта пятнами ржавчины.

Но это было её жильё. Её дверь. Её ключи. Первое место, за которое ей не нужно было спрашивать разрешения.

Она прошла по комнате, кухне, ванной, крошечному туалету, потом вернулась к окну и посмотрела вниз во двор. Думать о портрете она себе не позволяла. Нужно было решать практическое: что отмыть первым, где купить недорогой матрас, чем заклеить щели, какие инструменты можно попросить у соседей и сколько денег нельзя трогать до первой зарплаты.

Но ночью, когда она легла прямо на пол, подложив под плечо куртку, потому что кровати ещё не было, лицо девочки с портрета всё равно возникло перед глазами. Марта повернулась на бок, закрыла глаза крепче, но серо-зелёный взгляд не исчез. Он будто ждал, пока она перестанет притворяться, что ничего не случилось.

На следующий день она пришла в дом Руденко ровно к восьми. Степан Григорьевич открыл дверь, посмотрел на часы и коротко кивнул…