Мама оставила мне наследство и странное письмо, попросив пока скрыть правду от жены

Потом начались справки, коридоры, морг, ритуальные услуги, бумаги, чужие равнодушные лица. Всё то будничное, что наваливается на человека сразу после смерти близкого и требует действий именно тогда, когда руки не слушаются. Родня Оксаны появилась только вечером перед похоронами. Все трое вошли степенно, почти торжественно, как люди, пришедшие не проститься, а отметить своё присутствие.

Я ездил из одного места в другое, подписывал бланки, отвечал на вопросы, выбирал то, что выбирать невозможно: ткань, венок, время, машину. Каждый раз ловил себя на странной мысли, что всё это касается будто не мамы, а какого-то далёкого человека из чужой истории. Так психика спасает от окончательного обвала: отодвигает ужас на расстояние, превращает боль в список дел. Но этот список не становился легче от того, что рядом почти никого не было.

Мирослава быстро обняла меня, сухо коснувшись щекой. Тарас протянул широкую ладонь и скривил губы в своей привычной полуулыбке. Я всегда чувствовал в ней что-то оценивающее, но раньше списывал на особенности характера. В тот вечер это ощущение стало особенно неприятным: он будто не соболезновал, а мысленно осматривал комнаты, мебель, шкафы.

Оксана держалась рядом с ними странно спокойно. Она то поправляла на столе салфетки, то убирала с тумбочки лекарства, то спрашивала меня, не надо ли чего-нибудь, но в каждом её движении было больше хозяйственной деловитости, чем потери. Я тогда был слишком разбит, чтобы придираться к оттенкам. Мне хотелось только, чтобы кто-то взял на себя хоть часть этих бесконечных мелочей. Но даже сквозь оцепенение я чувствовал: они пришли не поддержать, а занять место. Тёща говорила тихо, но распоряжалась уверенно; Тарас без стеснения заглядывал в комнаты, задерживался у книжного шкафа, у старого серванта, у двери маминой спальни. Всё это происходило как будто в рамках помощи, но оставляло после себя липкое ощущение чужого вторжения.

Позже, когда суета на минуту стихла, я вышел на балкон вдохнуть холодного воздуха. Возвращаясь, услышал из коридора приглушённый разговор. Тарас говорил низко, но достаточно отчётливо:

— Надо осторожно выяснить, что осталось на счетах. Пока он ничего не оформил. Если там правда то, о чём говорили, медлить нельзя.

Я остановился. Мирослава стояла рядом с ним почти вплотную. Когда они заметили мою тень, оба резко замолчали. Тёща тут же поправила воротник и слишком громко спросила, не поставить ли чай. Я прошёл мимо, сделав вид, что ничего не расслышал, но вопрос вцепился в меня мёртвой хваткой: откуда им было знать о маминых накоплениях, если даже я, её родной сын, ничего о них не знал…