Мать была уверена, что потеряла сына, пока на похоронах не произошло нечто необъяснимое

Марина старалась быть приветливой. Она расспрашивала Веронику, угощала, не замечала мелких колкостей. Но сердце ее не успокаивалось. В будущей невестке чувствовалось что-то скользкое, закрытое, чужое. Красота была на виду, а за ней будто пряталось нечто холодное и расчетливое.

Она осторожно поговорила с сыном.

Сказала, что не стоит торопиться. Что надо узнать человека лучше. Что семейная жизнь — это не только красивые фотографии и счастливые слова.

Егор вспыхнул. Впервые за всю жизнь он ответил матери резко.

— Это мой выбор, мам. И моя жизнь.

Марина замолчала. Сын был взрослым. Если он любит эту женщину, значит, ей придется научиться принимать его решение.

Свадьбу устроили в городе. Марина приехала заранее, помогала, чем могла, и, увидев молодых рядом, вдруг почувствовала неловкость за свои подозрения. Они действительно были красивой парой. Вероника в белом платье выглядела нежной и почти невесомой, а на Егора смотрела так мягко, что Марина сказала себе: может быть, она ошиблась. Может быть, девушка не злая и не холодная, просто ей трудно привыкнуть к другой жизни.

После свадьбы Егор стал приезжать реже.

Теперь у него был свой дом, жена, свои заботы. Марина привыкала к новой роли — быть матерью на расстоянии и свекровью без права вмешиваться. С Вероникой они говорили по телефону вежливо. Иногда даже почти тепло. Но тревожное чувство не исчезало.

Разговоры Вероники чаще всего крутились вокруг красивых вещей, дорогих покупок, салонов, нарядов. Работать она не стремилась. Когда Марина мягко спрашивала, не думают ли они с Егором о ребенке, невестка коротко смеялась и ловко переводила тему.

Марина все чаще ловила себя на мысли, которую гнала прочь: сын женился на красивой оболочке. На блестящей игрушке, внутри которой пусто и холодно.

Но вмешиваться было поздно.

Беда пришла два месяца назад.

Судно, на котором служил Егор, попало в жестокий шторм. Первые сообщения были обрывочными: сильное волнение, авария, паника, спасательная операция. Почему корабль начал тонуть и кто допустил ошибку, сразу никто не мог объяснить. Большую часть команды спасли. Егора среди выживших не оказалось.

Марина узнала об этом из новостной сводки.

На несколько секунд она перестала понимать, где находится. В груди будто образовалась черная дыра. Она схватила телефон и начала звонить Веронике. Та ответила почти сразу.

— Да, — сказала она ровным голосом. — Он пропал. Его ищут.

— Как ты можешь говорить так спокойно? — Марина почти кричала, сама не узнавая свой голос. — Это же Егор!

— А что я должна делать? — в ответ прозвучало раздражение. — Я не могу вернуть время назад.

— Он жив, — твердила Марина, захлебываясь слезами. — Он жив, ты слышишь? Мой сын жив.

Она верила в это до последнего.

Поехала на побережье, ближе к месту крушения. Стояла у воды, смотрела на тяжелые серые волны и молила их вернуть сына. Умом она понимала: шансов почти нет. Но материнское сердце не принимает приговоров, пока тело не увидено, пока голос не смолк в памяти окончательно, пока хоть одна надежда, пусть крошечная, еще теплится где-то внутри.

Вернулась она домой измученной, почерневшей от горя, но все еще не сломленной.

Потом позвонила Вероника.

Теперь она плакала. Сказала, что Егора нашли. Что она сама ездила на опознание.

Марина сразу начала собираться, но Вероника остановила ее. Говорила мягко, почти заботливо: не надо, вам нельзя это видеть, не мучайте себя. Тело слишком долго находилось в воде. Она узнала мужа только по родинке на груди — заметной, похожей на крылышки бабочки.

Такая родинка у Егора действительно была. Марина знала ее с самого его младенчества.

К тому же ранее, когда Марина приезжала в город, у нее брали материал для генетической проверки. Теперь Вероника уверяла: результат подтвердил совпадение. Ошибки нет.

— Может, вам и на похороны не стоит приезжать, — осторожно сказала она. — Гроб будет закрыт. Зачем вам переживать это снова?