Мать была уверена, что потеряла сына, пока на похоронах не произошло нечто необъяснимое
— Я похороню сына дома, — ответила Марина таким голосом, что спорить было бессмысленно. — В родной земле. Иначе не будет.
Вероника не возражала. Все документы она оформила сама. Гроб доставили в поселок, и она сопровождала его до кладбища.
Марина просила открыть крышку хотя бы на минуту. Хоть на секунду. Но гроб оказался запаян. Вероника показала бумаги, где говорилось, что вскрывать его запрещено. Объясняла, что могут быть тяжелые последствия, что существует риск, что правила нарушать нельзя.
Соседи и знакомые стали уговаривать Марину не настаивать. Пусть Егор останется в ее памяти живым, красивым, улыбающимся. Если есть запрет — значит, нужно смириться.
И вот теперь она стояла перед этим закрытым гробом и чувствовала, как последние силы покидают ее. Когда крышка скроется под землей, ей придется вернуться в пустой дом. В комнату, где лежат его школьные тетради. К фотографиям на стене. К чашке, которую он любил. К тишине, в которой больше никогда не прозвучит его смех.
— Женщина, — тихо сказал один из работников, осторожно коснувшись ее плеча. — Надо начинать.
Марина покачнулась.
Вероника тут же оказалась рядом. Подхватила ее под руку, обняла за плечи, отвела немного в сторону. Марина, ослабевшая от боли, прижалась к ней, как к последнему человеку, который был связан с Егором, и заплакала вслух — беспомощно, хрипло, почти по-детски.
Люди вокруг замолчали. Кто-то отвернулся. Кто-то вытер глаза.
— Ну что вы застыли? — вдруг резко бросила Вероника работникам, продолжая держать Марину. — Делайте уже!
Мужчины начали двигаться. Один потянул веревку, другой наклонился к гробу.
И в этот миг со стороны дорожки раздался мужской голос:
— Простите… а кого вы тут собираетесь хоронить?
Все обернулись разом.
Между мокрыми оградами стоял Егор.
Живой.
Похудевший, осунувшийся, в чужой одежде, с усталым лицом и воспаленными глазами. Но живой.
На кладбище повисла такая тишина, что слышно было, как дождь стучит по крышке гроба. Несколько секунд люди просто смотрели на него, не веря собственным глазам. Потом какой-то пожилой мужчина неловко кашлянул.
— Да тебя, выходит…
— Меня?
