Мать была уверена, что потеряла сына, пока на похоронах не произошло нечто необъяснимое

Егор учился блестяще. Потом начались рейсы. Он быстро набирался опыта, рос в профессии, и через несколько лет уже занимал серьезную должность на судне. Жил он в городе у моря, чтобы быть ближе к работе, но при любой возможности приезжал к матери. Привозил подарки, рассказывал о плаваниях, смеялся на кухне, помогал по хозяйству и обнимал Марину так крепко, что у нее каждый раз перехватывало дыхание.

Иногда она смотрела на него и думала: может, зря боялась? Может, море действительно выбрало его не для беды, а для судьбы?

В один из приездов Егор появился на пороге не один.

— Мам, знакомься, — сказал он, сияя так, как Марина давно его не видела. — Это Вероника. Мы собираемся пожениться.

Марина растерялась. Ей захотелось сразу и стол накрыть лучше, и занавески поправить, и чашки достать самые красивые, и полы перемыть заново. Егор рассмеялся, прижал ее к себе и сказал, что у мамы дома всегда чисто, а вкуснее ее все равно никто не готовит.

Вероника была девушкой городской. Ухоженная, тонкая, с красивыми руками, гладкой кожей и тем особым выражением лица, которое бывает у людей, привыкших выбирать, оценивать и получать. На первый взгляд она казалась вежливой и даже милой, но Марина почти сразу уловила в ее взгляде холодок.

Сначала она решила, что придирается.

Невестка оказалась в непривычном месте: двор, грядки, птица за забором, запах сырой земли, вечерние насекомые, соседи, переговаривающиеся через изгородь. Городскому человеку все это могло показаться странным.

Но раздражение Вероники было слишком заметным.

Ей мешали крики петуха. Ей не нравилась дорога после дождя. Дом казался простоватым. Комары — невыносимыми. Возле забора она брезгливо отмахнулась, когда мимо прошли коровы, возвращавшиеся с пастбища.

— Здесь так пахнет… — тихо сказала она, морщась.

— Это обычный деревенский запах, — добродушно ответил Егор. — Молоко, трава, дождь.

Вероника даже не попыталась улыбнуться.

Когда она узнала, что Марина руководит сельской школой, то лишь слегка приподняла тонко оформленные брови. В этом движении было больше, чем в словах: недоумение, скрытое превосходство, почти жалость. Как будто образованная женщина, по ее мнению, не могла добровольно остаться в таком месте…