Младший брат привёл в дом невесту и сразу попытался поставить семью перед новыми правилами

— Мама, не оправдывайся, — сказала я.

У меня тоже дрожали руки. От злости, от обиды, от усталости. Но голос неожиданно стал ровным.

— А теперь слушайте внимательно. В этой квартире никто не будет решать, кому где жить, кроме её собственников. Вы, Ирина, сейчас снимаете пальто, если пришли познакомиться, пьёте чай и разговариваете уважительно. Или надеваете пальто обратно и уходите. Сергей может остаться, если вспомнит, что он сын, а не захватчик. Но командовать здесь вы не будете. Ни сегодня, ни завтра.

Мама ахнула. Отец медленно повернул голову. Сергей побагровел.

— Ты кем себя возомнила?

— Человеком, который три года держит этот дом на руках, пока ты появляешься только за деньгами и с претензиями.

Он сделал шаг ко мне, и я впервые за много лет увидела в нём не брата с разбитыми коленками, которого водила в садик, а взрослого злого мужчину.

— Осторожнее, Аня.

— Нет, это ты осторожнее, — сказала я. — Ты привёл чужого человека к больной матери и начал делить жильё при живых родителях. Ещё одно слово в таком тоне — и вы оба выйдете за дверь.

Повисла пауза. Даже чайник на кухне, кажется, перестал шуметь.

Ирина положила документ обратно. Медленно, аккуратно, будто это было что-то грязное.

— Хорошо, — произнесла она. — Я вижу, вы умеете давить. Но не думайте, что на этом разговор закончился.

Она повернулась к Сергею:

— Пойдём. Здесь нас пока не готовы услышать.

Сергей ещё секунду смотрел на меня. Потом схватил с полки ключи, не свои — от общей связки, с брелоком в виде старого пластикового домика, — и сунул в карман.

— Вернусь завтра, — бросил он. — И тогда поговорим нормально.

Дверь хлопнула так, что в шкафу звякнули стаканы.

Мама закрыла лицо руками. Отец сел на стул возле окна, будто у него вдруг кончились силы. А я осталась стоять посреди коридора с синей папкой в руках и поняла, что вся семья онемела не потому, что я сказала что-то страшное. А потому, что впервые за много лет кто-то вслух назвал происходящее настоящими словами.

Ночь прошла рвано. Я то засыпала, то просыпалась от каждого щелчка батареи. Мама звала меня дважды: то воды, то просто посидеть рядом. Её пальцы были холодные, когда она цеплялась за мою руку.

— Анечка, может, я виновата, — шептала она в темноте. — Может, недолюбила его? Он же мальчик был поздний, слабенький… Мы всё за него решали.

— Мам, сейчас не время себя казнить.

— Она страшная женщина.

Я хотела сказать: «Не страшная, просто наглая». Но промолчала. Потому что мне тоже было страшно.

Утром Сергей не пришёл. Зато прислал сообщение отцу: «Не открывайте Ане дверь в мои дела. Я буду защищать свою семью». Отец показал мне экран, будто стыдился, что вообще умеет читать такие слова.

— Может, поговорить с ним отдельно? — сказал он.

— Поговори. Только не один на один с Ириной.

Отец кивнул, но в его глазах я видела растерянность. Для него Сергей всё ещё был младшим: тот, кто в детстве путал шнурки, боялся стоматолога и просил пожарить картошку с корочкой. Родителям трудно принять, что ребёнок может стать взрослым человеком, который причиняет боль не по глупости, а по выбору.

Через два дня начались странности…