На юбилей муж подарил мне пустую коробку от айфона, не подозревая, чем закончится его шутка

— Ты что делаешь? — Роман появился в дверях спальни и остановился, увидев сумку на кровати.

— Еду к Светлане, — сказала Олеся, не оборачиваясь. — Поживу у неё несколько дней.

— С чего вдруг? Из-за вчерашнего? Лесь, ну хватит уже. Подумаешь, пошутили.

— Я обиделась всерьёз, Роман.

Она застегнула молнию. Звук получился громким в напряжённой тишине.

— Это не первый раз. Я устала от ваших шуток. Мне нужно подумать.

— О чём тут думать? — он развёл руками. — Я тебя люблю, ты меня любишь. Живём нормально.

Олеся усмехнулась, но без веселья.

— Нормально? Ты вообще замечаешь, чего хочу я? Или для тебя существует только то, что хочет твоя мама?

— Ага, вот оно, — Роман оживился, будто наконец нашёл правильное объяснение. — Ты ревнуешь меня к маме. Она была права.

— Кто был прав? — тут же раздалось из коридора.

Ганна Петровна, конечно, стояла рядом и слушала. Она вошла в спальню так, будто её пригласили.

— Мам, ты говорила, что Олеся ревнует меня к тебе, — сказал Роман. — Вот, собирает вещи. Обиделась, что телефон тебе подарил.

— Ох, какие страсти, — свекровь всплеснула руками. — И всё из-за вещи. Олесенька, ну нельзя же быть такой мелочной.

— Дело не в телефоне, — Олеся повернулась к ним. — Дело в том, как вы со мной обращаетесь. В постоянном неуважении. В том, что мой день рождения вы превратили в спектакль, где я должна была быть смешной декорацией.

— Никто тебя не унижал, — раздражённо сказал Роман. — Ты всё принимаешь близко к сердцу.

— Конечно, — подхватила Ганна Петровна. — Если бы у тебя было чувство юмора, ты бы посмеялась вместе со всеми.

— У меня есть чувство юмора, — твёрдо перебила Олеся. — Но юмор не должен ранить. Вчера была не шутка. Это было издевательство.

— Слышишь, Ромочка? — свекровь театрально приложила руку к груди. — Мы, оказывается, издеваемся. Вот благодарность за всё, что ты для неё делаешь.

Олеся посмотрела ей прямо в глаза.

— Что именно он для меня делает?

Ганна Петровна будто только этого и ждала.

— Как что? Крышу над головой дал. Содержит. Ты сыта, одета, живёшь в хорошей квартире.

— Мама, хватит, — неуверенно сказал Роман.

— Нет, пусть слышит. Кому она была нужна, кроме моего сына? Без связей, без приданого, обычная девчонка. Он тебя пожалел, взял в семью, а ты нос воротишь. Телефоны ей нужны, внимание ей нужно.

Олеся почувствовала, как к горлу подступает ком, но не дала слезам выйти. Не сейчас. Не перед ними.

— Спасибо, Ганна Петровна, — сказала она тихо. — Теперь многое стало яснее.

Она подняла сумку на плечо и пошла к двери, но Роман шагнул наперерез.

— Мы не закончили разговор.

— Я закончила. Пропусти.

— Никуда ты не пойдёшь. Поставь сумку, остынь.

Он схватил её за руку. Олеся посмотрела на его пальцы, сжавшие её запястье, потом подняла глаза.

— Отпусти.

Голос был тихим, но таким ровным, что Роман, кажется, растерялся.

— Пусть идёт, — сказала Ганна Петровна с холодной усмешкой. — Проветрится, поймёт, что без тебя она никто, и вернётся.

Роман ослабил хватку.

— Слышишь? Иди, остынь. Потом поговорим нормально.

Олеся молча прошла в прихожую, взяла куртку и ключи. Уже в дверях Роман спросил:

— И надолго ты?

— Не знаю. Мне нужно многое обдумать.

— А ужин? — вырвалось у него.

Олеся впервые за утро почти улыбнулась.

— Мама приготовит.

Она закрыла дверь, не дожидаясь ответа. В подъезде стало неожиданно тихо. Тишина не давила — наоборот, будто кто-то снял с неё тяжёлый мокрый плащ. Олеся глубоко вдохнула и стала спускаться, чувствуя, как каждый шаг отдаляет её от квартиры, где её боль называли капризом.

На площадке ниже она столкнулась с Варварой Семёновной.

— Ой, Олесенька, куда это ты с сумкой с утра?

— К подруге. На несколько дней.

Соседка внимательно посмотрела на неё и тихо сказала:

— После вчерашнего я бы тоже ушла. Видела, как гости выходили, лица у всех были такие, будто с поминок. А твоя свекровь потом на весь подъезд рассказывала, какой сын у неё щедрый, какой телефон подарил. И ещё говорила, что некоторые невестки только деньги тянут.

— Она так сказала?

— И не только так. Будто ты сидишь у него на шее и работать не хочешь.

— Я работаю пять дней в неделю, — выдохнула Олеся. — И половину расходов всегда оплачиваю сама.

— Да знаю я, — Варвара Семёновна развела руками. — Только ей не объяснишь. Для неё любая женщина рядом с Романом будет недостаточно хороша. Она сына как собственность держит. Его отец, помню, давно ушёл — не выдержал её характера. А с тех пор она в Романа вцепилась так, что никому не отдаст.

Олеся молча кивнула.

— Не возвращайся просто потому, что тебя позовут, — добавила соседка. — Он тебя не ценит. И она тоже.

— Спасибо, — сказала Олеся. — Мне пора.

На улице было ясно и прохладно. Город только просыпался: редкие прохожие спешили по своим делам, машины сонно тянулись по дороге, окна домов отражали бледное утро. Никому не было дела до женщины с дорожной сумкой, у которой жизнь только что повернула в сторону, где было страшно, но почему-то легче дышалось…