Новенького встретили грубо, но вскоре заключённые поняли, что сильно ошиблись в нём

Барон держал третий барак уже четвертый год. Высокий, жилистый, с тяжелым взглядом и руками, покрытыми татуировками, он сидел давно и привык подниматься наверх везде, куда его переводили. Сила у него была, деньги тоже, но главным оставались связи. В зоне связи значат больше кулаков. Кулак действует один раз, а правильно переданное слово может открыть дверь, остановить проверку, убрать человека с этапа или, наоборот, отправить его туда, откуда он не вернется.

Правая рука Барона, Остап Полищук по кличке Дед, встретил меня уже в первый обед. Дедом его называли не за возраст: ему было меньше пятидесяти. Просто поседел рано, ходил с каменным лицом и разговаривал так, будто каждое слово у него пахло угрозой. Именно он занимался тем, что в бараке называли воспитанием новичков.

Когда я подошел с подносом к свободному месту, Дед молча снял с него мою миску, понес ее Барону и поставил перед ним. Тот посмотрел сначала на баланду, потом на меня, сказал что-то своим, и вокруг зашевелился смех. Потом Барон поднялся. Неторопливо, с ленцой человека, которому некуда спешить, потому что все равно все ждут только его движения.

Он подошел, взял миску и перевернул ее мне на голову.

Двадцать лет службы учат не отвечать в первую секунду. Первая секунда принадлежит не тебе — она принадлежит наблюдению. Человек, ударивший первым, почти всегда показывает больше, чем хотел. Он показывает, кто рядом с ним, кто смотрит в сторону, кто радуется, кто боится, кто записывает все глазами и молчит.

Я молчал. Снял с лица капусту. Сказал свою фразу про тепло.

Барон рассмеялся, а вместе с ним рассмеялась столовая. Он принял мое спокойствие за слабость. Это была его первая ошибка. Не самая большая, но с нее началась вся цепочка.

Вечером я лежал на верхней шконке и слушал барак. Восемьдесят человек спят по-разному: кто-то храпит, кто-то кашляет, кто-то разговаривает во сне, кто-то тихо плачет в подушку, надеясь, что сосед не услышит. Над головой тянулись трещины, похожие на карту неизвестной местности. Я смотрел на них и думал, сколько лет придется провести здесь, если Куратор не найдет нужную нитку.

После отбоя, когда барак притих, у окна заговорили двое. Голос Деда я уже различал. Второй принадлежал молодому парню, почти мальчишке.

— Из карантина скоро одного переведут, — тихо говорил Дед. — Свидетель по старому делу Тараса. Его дальше повезут на пересмотр. Барон сказал: до суда он доехать не должен.

Молодой голос ответил почти неслышно:

— А как?

— Как решат. Упал. Заболел. Подрался. Здесь всякое случается.

Я лежал с закрытыми глазами и слушал, как где-то под ребрами медленно собирается холод. Я еще не знал имени того свидетеля. Не знал, кто такой Тарас. Но понял главное: в колонии готовили убийство, и люди, считавшие меня забавным слабаком, были частью этого плана…