Одинокой женщине подкинули младенца на крыльцо, и тайна его происхождения раскрылась только спустя годы

Роман вдруг повернулся к Наде.

— Ты говоришь так, будто одна яма вдруг сама выкопалась, а вы с Лесей случайно мимо проходили. Ты помогла ей избавиться от ребёнка. Ты, взрослая женщина, решила, что младенца можно ночью под окно положить — и всё?

— А ты, взрослый мужчина, решил, что можно с девчонкой под ивами путаться? — вспыхнула Надя. — Или ты тогда тоже мимо проходил? Леся несовершеннолетней была. Голову потеряла, влюбилась, а ты что? Не понимал, что делаешь?

Роман словно получил удар.

— Она сама…

— Не смей, — оборвала Надя. — Не смей прикрываться этим. «Она сама» — удобные слова для мужчины, который не хочет видеть свою вину. Да, она хотела. Потому что была дурой, влюблённой, слепой. А ты был взрослым, женатым, с детьми. Вот и вся разница.

— У меня с ней было всего два раза, — глухо сказал Роман.

— Этого хватило, чтобы родилась Марта.

Олена вздрогнула от имени дочери. Ей хотелось закрыть уши, уйти, не слышать, не знать. Но правда уже вошла в дом и встала посреди комнаты. Её нельзя было выставить за дверь, как непрошеную гостью.

— Почему Леся молчала? — спросила она. — Почему потом ни разу не пришла? Она же видела Марту у меня. Она смотрела на неё через забор.

— Потому и молчала, что видела, — ответила Надя устало. — Ей было больно. Но стыд был сильнее. Она боялась матери, села, позора, себя самой. А потом всё так запуталось, что уже не знала, кому сказать и что этим изменит.

— А ты? — Олена перевела взгляд на сестру. — Ты столько лет молчала. Даже мне.

Надя приняла этот упрёк без защиты. Лицо её стало старше, как будто за несколько минут она прожила ещё одну жизнь.

— Да. Молчала. И буду за это отвечать перед Богом. Но я думала, что тайна умрёт вместе с нами. Я не знала, что дети вырастут рядом, как одна семья. Не знала, что они начнут смотреть друг на друга так, как не должны.

— Значит, теперь нам краснеть перед всеми? — Роман горько усмехнулся. — За тебя, за Лесю, за Ирину, за себя?

— За себя — точно, — жёстко сказала Надя. — И за Лесю тоже, если совесть есть. А Ирина… что она сделала, то сделала. Из ревности, из злости, из страха. Но если бы не ты, ничего бы этого не было.

Роман сжал кулаки, но не шагнул к ней. Злость в нём поднялась, горячая, слепая, но тут же упала — потому что под злостью была правда.

— А тебе легко будет уехать, — сказал он. — Села в машину — и всё. А нам тут жить.

— Да, — ответила Надя. — Я уеду. И, может, вы будете меня ненавидеть. Имеете право. Только детям скажите. Не откладывайте. Не ждите, пока за вас скажут другие. Здесь такие языки, что одну правду в десять уродств превратят.

Олена поднялась.

— Когда ты уезжаешь?

— Сейчас. Чем быстрее, тем лучше. Я вызову машину из города.

— Беги, — тихо сказала Олена. — Ты всегда умела уходить вовремя. А мне остаётся жить там, куда ты принесла свою правду.

Надя хотела что-то ответить, но не смогла. Только кивнула, достала телефон и стала дрожащими пальцами искать номер. Роман вышел во двор. Олена осталась у окна и смотрела, как сестра ходит по комнате, будто чужая женщина в чужом доме.

Когда машина увезла Надю, на дороге ещё долго висела поднятая колёсами пыль. Олена смотрела на неё и думала, что некоторые тайны именно так и уходят: человек уезжает, а мутный след после него ещё долго застилает глаза…