Охотничья камера сняла то, что он не должен был оставлять

На кухне под её ногой скрипнула половица возле печи. Эту песню Ира знала с рождения: доска словно приветствовала её возвращение. И дом уже не казался мёртвым. Стены уцелели, печь была на месте, а всё остальное можно было нажить заново.

Утром раздался стук в калитку. Пришла тётя Зина, соседка, предупреждавшая её о Викторе. После того разговора Ира даже здороваться с ней перестала. Теперь старуха стояла перед ней, перебирала концы платка и не поднимала глаз.

— Ира, прости старую. Я ведь тогда добра тебе хотела. Ты обиделась… А теперь вот какая беда. Послушала бы ты меня тогда.

— Это мне у вас прощения просить надо, тётя Зина, — сказала Ира, шагнув к ней и обнимая. — Вы одна правду сказали, а я, дура, от вас отвернулась. Не сердитесь на меня.

Соседка всхлипнула, прижала её к себе, провела ладонью по спине. Потом заглянула в свёрток: мальчик сопел у матери на руках и причмокивал во сне.

— Господи, какой богатырь! — растрогалась тётя Зина. — Теперь всё наладится. С малышом я помогу, времени у пенсионерки хватает. Только не отказывайся. Одной-то с ребёнком каково, а мне далеко идти не надо — забор у нас общий.

Помощь Ира приняла. Через общий забор, как когда-то в её детстве, снова передавали пироги, приходили с советом, помогали с малышом. Вернулся ещё один обруч — тот, который она сама когда-то по глупости с себя сорвала.

Уголовное разбирательство заняло больше времени. Там речь шла о мошенничестве против обеих женщин — Иры и прежней пострадавшей — и об оставлении в опасности. Умысел, сговор заранее, беременность потерпевшей отягчали вину Виктора.

Ира не пропустила ни одного дня суда. Приезжали и те, кого она теперь мысленно называла своими обручами. Степан Петрович сидел, выпрямившись, в чистой рубахе, с палкой, суровый. Были Светлана и Денис. Даже бабу Клаву привезли машиной из Лугового. Маленькая старушка в чёрном платке заняла место в первом ряду; её выцветшие глаза не отрывались от Виктора, словно она запоминала лицо зла, чтобы потом описать его внукам.

Свидетели сменяли друг друга. Светлана со спокойной обстоятельностью учёного объясняла устройство фотоловушек: где размещены камеры, откуда берутся отметки времени, почему запись невозможно подделать. Она рассказала, как камеры фиксируют проходящих по лесной дороге и почему время на снимках не сбить. Затем фотографии вывели на большой экран. Теперь весь зал видел знакомый Ире по стариковой избе снимок: тёмную дорогу, колею между деревьями, автомобиль, цифры даты и времени в углу кадра. А потом — смеющихся мужчину с женщиной в машине, которая уходила из леса. Они уезжали оттуда, где только что оставили беременную Иру умирать.

Послышался ропот. Одна из заседательниц отвернулась.

Тамара выполнила обещание и выступила перед судом. Голос оставался негромким, но уже окреп, дрожь исчезла. В её рассказе повторялось то же самое: любовные признания, дарственная, исчезновение человека, которому она поверила.

— Вы узнаёте подсудимого? — спросил прокурор.

Тамара поднялась со своего места и посмотрела Виктору прямо в лицо.

— Узнаю. Три года он мне снился. Прежде мне было стыдно, а сейчас я его не боюсь.

Дарью судили как соучастницу. Она торопливо говорила, не отрывая взгляда от пола, будто спешила от всего откреститься. Рассказала и о схеме, и о том, как выбирали женщин, и о ночи, когда Виктор высадил Иру в лесу, а потом подобрал её на трассе. Перед судом Дарья повторила, как Виктор всю дорогу шутил: «Эта дурочка теперь удобрит собой ёлки». После этих слов зал затих.

За показания и раскаяние, которое суд счёл состоявшимся, Дарья получила меньше. Насколько искренним было её раскаяние, никто не знал. Виктору досталось по полной. Названные судьёй цифры Ира не удержала в памяти: она слушала, но думала о другом.

Перед ней сидел человек, едва не ставший её мужем. Он приносил цветы, целовал, радовался будущему ребёнку, а потом вёз её через ночной лес, зная, что везёт на смерть. Теперь Ира не узнавала его. Осунувшееся серое лицо, взгляд, в котором она не находила ни стыда, ни раскаяния. Одна злость: попался из-за рыси, из-за камеры, из-за нелепой случайности, разрушившей его налаженную жизнь.

Во время перерыва Виктор всё же приблизился к ней под конвоем и окликнул издали. Заговорил быстро, вкрадчиво — с той самой интонацией, которой прежде сопровождал признания в любви…