Охотничья камера сняла то, что он не должен был оставлять

— Она тебе добра не желает. Только языком треплет.

Другая тоже оказалась неугодна.

— Да она завидует! Неужели сама не замечаешь?

Ира не замечала, как вокруг неё становилось пусто. Остался один Виктор.

Однажды у калитки её задержала тётя Зина. Соседка жила за общим забором и знала Иру с пелёнок. Заговорила она вполголоса:

— Ира, ты всё-таки присмотрись к своему. Какой-то он чужой. Улыбка масляная, а глаза холодные. Всё ему твой дом покоя не даёт. Сама слышала, как почтальоншу пытал: кому принадлежит, много ли земли. Ты на старуху не сердись, я ж тебя люблю.

— И вы туда же, тётя Зина! Моему счастью завидуете, как остальные!

Ира обиделась так, что перестала здороваться с соседкой. Правоту тёти Зины она признала лишь той ночью, в лесу, когда предупреждать было уже поздно.

Спустя два месяца Виктор предложил ей выйти за него. В ответ прозвучало её «да». Ещё месяц спустя она узнала о беременности. Его радость казалась такой искренней, была такой бурной, что последние сомнения растаяли. Он подхватил Иру, закружил по комнате, целовал и шептал:

— Теперь мы навсегда вместе. Ребёнок нас ещё крепче свяжет. Вот теперь настоящая семья. Я о тебе позабочусь, больше ты одна не останешься.

Она верила каждому слову. Слишком долго жила с этим одиночеством: отца не было, мать умерла рано, бабушка старела, болела. Ира мечтала, что однажды появится человек, для которого она будет важнее всех. Виктор появился и произнёс именно то, что ей так хотелось услышать. Он видел, чего ей недоставало, и давал это — словно рыбак, подбирающий к крючку приманку для определённой рыбы.

О разговорах насчёт дома Ира рассказывала, опустив глаза. Ровный голос звучал так, будто всё случилось с другой женщиной.

— Он стал говорить: у семьи всё общее, зачем же дом записан только на меня? Вдруг со мной беда случится, кто тогда ребёнка защитит? Надо переделать бумаги, чтобы всё по-семейному было. Обещал свои деньги вложить, ремонт сделать, надстроить второй этаж, комнату малышу устроить. А потом — если люблю его, если доверяю, не должна ничего прятать от него. Дом тоже.

Она посмотрела на Степана Петровича.

— Месяц назад, перед самой свадьбой, я пошла к нотариусу и подарила ему дом. Подписала всё. Он так радовался… Говорил, наконец-то всё как надо, теперь мы одно целое.

Старик не перебивал. Его руки уже не подгоняли дощечки, неподвижно лежали на кадушке.

— А свадьбу… — Тут голос Иры дрогнул. — Свадьбу он хотел здесь играть. Рассказывал, что в этих краях его родные, старый семейный дом, мать пожилая, ей до города не добраться. Предлагал тихо расписаться, а венчание и праздник устроить у него на родине. Заодно, мол, с моими познакомишься, хорошие они.

— Позавчера я с ним и отправилась. Он вёз меня сюда целый день, всё дальше от города. Я устала, в машине задремала, прислонившись к стеклу, и очнулась, только когда он остановился в лесу. Сказал выйти: ему будто бы позвонить нужно. Я послушалась, а он…

Ира умолкла. Степан Петрович не нарушал её молчания.

— Уехал, — договорила она тихо. — Ночью, в дождь, оставил меня беременную среди леса. Даже позвонить я не могла: телефон лежал в бардачке, сумочка тоже осталась в машине. Денег, документов — ничего при себе не было.

Теперь она смотрела прямо на старика. Сухой, ясный взгляд был страшнее слёз.

— Три дня пытаюсь понять, за что. И поняла, Степан Петрович: нет здесь у него родных. Ни старой матери, ни свадьбы никакой не было бы. Дом ему требовался, больше ничего. Получил — и я ему не нужна. Ни я… — Она прикрыла живот ладонью. — Ни он.

Степан Петрович долго сидел молча. Потом убрал кадушку с колен, обтёр руки тряпкой.

— Как зовут этого аспида? — спросил он глухо.

— Виктор.

— А фамилия какая?

Выслушав её, старик покачал головой.

— Нет, ни к какой родне он тут не ездил. На 50 вёрст я один, да в Луговом ещё десять дворов доживает. Посторонних не было. Тебя сюда затем и вёз, дочка, чтобы оставить. Подальше забраться хотел, чтобы дороги назад ты не нашла.

— Знаю.

— И вот что ещё знай. — Он смотрел на неё в упор; в выцветших глазах появилась сталь. — Рассчитывал он, что погибнешь. Уйдёшь в лес, замёрзнешь, и малыш с тобой. Потом ищи концы. Дом его, тебя нет, а с него взятки гладки. Убить тебя хотел, Ира. Ножом мараться не стал, поручил природе…