Он искал простую девушку для заботы о ребенке. Деталь на шее новой няни, лишившая вдовца дара речи
«До трех часов. Он не может остаться дольше».
«Не вообще, а конкретно, чего стоит избегать в первое время?» Артём посмотрел на сына. Миша делал вид, что изучает копыта Буяна.
«Громких голосов, — сказал Артём. — И когда трогают его вещи без разрешения». Соня кивнула, серьезно, как будто записала внутри.
«И последнее, — сказала она. — Что для вас главное? Не в резюме, не в опыте. Вот лично для вас, в человеке, который будет рядом с вашим сыном?»
Вопрос застал Артёма врасплох. Не потому, что он не знал ответа, а потому, что не ожидал, что его спросят. «Честность, — сказал он после паузы. — Я хочу, чтобы мой сын рос рядом с человеком, который не притворяется».
Соня посмотрела на него. Долго, секунды три. Потом чуть опустила взгляд.
«Это важно», — сказала она негромко. И почему-то прозвучало это не как дежурное согласие, а как что-то личное. Как будто слово «честность» задело в ней какую-то струну.
Артём открыл было рот, чтобы задать еще один вопрос, но не задал. Потому что понял вдруг совершенно ясно, без лишних слов и рассуждений: она подходит. Миша это уже решил, пятнадцать минут назад, когда отдал ей Буяна.
«Соня, — сказал он. — Вы можете начинать с завтрашнего дня, если согласны». Она чуть подняла брови, словно не ожидала такой определенности.
«Согласна», — ответила она. Артём кивнул. Встал, протянул руку.
Она встала тоже. И вот тут, когда она поднялась, и шарф чуть сполз с ее плеча, Артём увидел это. На шее у нее, на тонкой серебряной цепочке, висел кулон.
Маленький. Изящный. Серебряный ключик, размером с ноготь большого пальца, с крохотным узором на бородке.
Мир в голове Артёма качнулся. Он знал этот ключик. Он держал точно такой же в руках двадцать четыре года назад.
Он сам выбирал его в маленьком ювелирном магазине в центре города. Долго, серьезно, как выбирают что-то навсегда. Он застегивал цепочку на шее девушки, которой было семнадцать лет, и которая смотрела на него так, будто он был для нее целым светом.
Ее звали Настя. «Где вы взяли этот кулон?» — спросил он. И сам услышал, как дрогнул его голос.
Соня замерла. Посмотрела на него, и что-то в ее взгляде изменилось. Стало сложнее, глубже.
«Он был у моей мамы, — сказала она тихо. — Она берегла его всю жизнь». «Как звали вашу маму?»
Пауза была долгой. Соня не отвела взгляд. «Настя, — ответила она. — Анастасия Громова».
Артём не пошевелился. Он стоял с протянутой для рукопожатия рукой и не мог опустить ее, как будто тело перестало слушаться команд, которые мозг еще не успел сформулировать. Несколько секунд в гостиной стояла такая тишина, что было слышно, как за окном шуршит ветер в голых ветках сада.
«Настя. Анастасия Громова». Он повторил про себя это имя, медленно, как повторяют слово на чужом языке, которое когда-то знал, а потом забыл.
Нет. Не забыл. Просто убрал далеко, так далеко, что разучился доставать.
«Папа». Миша смотрел на отца с дивана. В руках снова держал Буяна, забрал обратно, пока взрослые разговаривали.
Голос у мальчика был осторожный, как всегда, когда он чувствовал что-то непонятное в воздухе. Артём опустил руку. Сел обратно в кресло, не потому что хотел сесть, а потому что ноги попросили об этом сами.
«Все хорошо, — сказал он сыну. — Иди поиграй немного, ладно?» Миша помедлил секунду, потом слез с дивана и ушел в коридор.
Но Артём был уверен, мальчик остановился за углом и слушает. Он всегда так делал. Соня по-прежнему стояла.
Она не убегала взглядом, не суетилась, стояла прямо, и только руки чуть сжались у нее вдоль бедер. Артём это заметил. «Сядьте, пожалуйста», — сказал он.
Она села. Снова в то же кресло, напротив него. Чай перед ней давно остыл.
Артём смотрел на кулон. Теперь, когда он знал, что именно видит, детали проступали отчетливее. Крохотный серебряный ключик, слегка потемневший от времени, не от небрежности, а от долгой носки.
На бородке едва различимый узор в виде двух переплетенных линий. Он помнил этот узор. Он выбирал именно его, потому что продавщица сказала, это значит «связаны».
Ему было 18 лет, и он счел это важным. «Сколько вам лет?» — спросил он. Голос вернулся, ровный, хотя и не совсем.
«Двадцать три, — ответила Соня. — Я говорила». «Да. Говорили».
Он помолчал. Считал, быстро, автоматически. Двадцать три года.
Значит, родилась приблизительно в 2002 или 2003 году. Он расстался с Настей… Нет, не расстался, она просто исчезла, в 99-м.
Лето 99-го, ему 18, ей 17. Цифры складывались. И от того, что складывались, становилось страшнее.
«Ваша мать, — начал он осторожно. — Вы сказали, воспитывала вас одна?» «Да». «Вы знали своего отца?»
Соня смотрела на него ровно. Но что-то в глубине янтарных глаз стало другим, напряглось, как струна перед звуком. «Нет, — сказала она. — Мама никогда не говорила, кто он».
«Только то, что он не знал обо мне. И что так получилось». «Она говорила о нем что-нибудь еще?»
Долгая пауза. «Она говорила, что он был честным человеком, — произнесла Соня тихо. — Что он не сделал ничего плохого. Что просто обстоятельства».
«Она так и говорила: «Обстоятельства оказались сильнее нас»». Артём закрыл глаза на секунду. Одну секунду, не больше.
Потом открыл. «Соня, я должен кое-что вам сказать. Возможно, это прозвучит странно».
«Хорошо», — ответила она. Голос спокойный. Но пальцы, он видел, снова чуть сжались.
«Этот кулон, — Артём кивнул на ключик. — Я знаю его. Я купил его в 99-м году, в центре города, в маленьком ювелирном».
«Таких кулонов в той партии было 12 штук, продавщица говорила. Я выбирал долго. Я подарил его девушке по имени Настя».
«Насте Громовой. Летом 99-го года». В гостиной снова стало очень тихо.
Соня не вскрикнула, не вскочила. Она сидела неподвижно и смотрела на него. Артём видел, как в ее глазах что-то происходит.
Сложное, многослойное. Не удивление. Скорее, узнавание.
Как будто она давно знала, что этот разговор случится, только не знала, когда. «Вы подарили его ей», — повторила она медленно. Не вопрос, утверждение.
«Да». «В каком месяце?»
