Он считал меня беспомощной и бедной, пока моё исчезновение не заставило его паниковать

Дверь спальни распахнулась так резко, что ударилась о стену. На пороге стоял Роман Дорошенко — высокий, аккуратно выбритый, в безупречной рубашке, словно только что вышел не из машины, а из глянцевой рекламы успешной жизни. Волосы были зачёсаны назад, на запястье блестели часы, лицо оставалось красивым, но от этой красоты сейчас веяло чем-то жестоким. Марьяна прежде замечала в его взгляде раздражение, презрение, усталость от неё. Сегодня там было другое — почти радостная ненависть. Он держал не аптечный пакет, а плотную тёмную папку.

— Роман… — голос у неё сорвался на хрип. — Где лекарства? У меня температура. Голова раскалывается.

Он усмехнулся так резко, что Марьяна невольно сжалась.

— Лекарства? Я принёс тебе средство получше. Для меня — так точно. Можно сказать, оно вылечит всю мою жизнь.

Он подошёл к кровати и с силой бросил папку ей на ноги. Бумаги внутри глухо шлёпнулись по одеялу. Марьяна непонимающе посмотрела сначала на папку, потом на мужа. Лихорадка превращала всё вокруг в мутное марево, но его лицо было пугающе чётким.

— Что это? — спросила она.

— Открой, — ответил Роман. — Раз уж тебе так хочется играть в несчастную.

Она с трудом потянулась к папке. Пальцы не слушались, бумага резала подушечки, печать на конверте никак не поддавалась. Наконец Марьяна достала несколько листов и увидела верхнюю строку. Смысл слов дошёл не сразу. Он будто пробивался через жар, слабость и звон в ушах. Иск о расторжении брака. Её руки обмякли. Воздуха стало мало, комната резко сузилась, а холод, которого ей так не хватало весь день, вдруг ударил в грудь изнутри.

— Развод? — прошептала она, поднимая глаза.

Роман сел на край кровати, но не рядом с ней, а на расстоянии, как садятся рядом с чем-то грязным.

— А ты ожидала другого? Что я буду до конца жизни носиться с больной, бесполезной нищенкой? Ты слышишь себя по ночам? Кашляешь, стонешь, валяешься без сил. Мне надоело. Ты стала обузой, Марьяна. Тяжёлой, унылой, ненужной обузой.

— Что я сделала? — слёзы выступили сами, горячие, солёные, унизительные. — Рома, я же…

Она хотела сказать: я была рядом, когда ты не мог смотреть людям в глаза; я верила в тебя, когда ты сам в себя не верил; я молчала о своих успехах, чтобы не ранить твою гордость. Но слова застряли в горле. Роман не пришёл разговаривать. Он пришёл вынести приговор, заранее решив, что всё сказанное ею будет жалким оправданием.

— Ты ничего не сделала, вот в этом и проблема, — перебил он. — Ничего не дала мне. Ничего не принесла в этот дом. Посмотри вокруг. Дом, мебель, машина в гараже — всё записано на меня. Я работал. Я рисковал. Я строил эту жизнь, а ты только сидела здесь и изображала страдалицу.

Марьяна молчала. Слабость сдавила горло сильнее любых слов. Он принял это молчание за капитуляцию и расправил плечи.

— Раздела не будет. Не мечтай. Ты уйдёшь отсюда без копейки, потому что у тебя ничего нет. Когда процесс закончится, я женюсь на Веронике. Она здорова, красива и умеет быть рядом с мужчиной, который чего-то добился. В отличие от тебя.

Имя другой женщины прозвучало не громче остальных слов, но именно оно ударило глубже. Марьяна закрыла глаза. Значит, всё это время рядом с её болезнью, одиночеством и тревогой уже стояла чья-то тень. Не подозрение, не смутный запах чужих духов, не поздние возвращения — теперь у тени было имя.

— Завтра утром, — продолжил Роман, — я не хочу видеть тебя в этом доме. До рассвета можешь полежать и пожалеть себя. Потом убирайся. Ничего не бери, кроме того, что на тебе. Я пришлю человека проверить, что ты исчезла.

Она смотрела на него сквозь слёзы и жар. Ей хотелось закричать, спросить, как он мог, напомнить ему старую съёмную квартиру, пустой холодильник, его отчаяние после увольнения, её ладони на его висках, когда он ночами не спал. Но голос будто умер. Роман поправил манжет, словно завершил неприятную деловую встречу.

— Ночевать я буду у Вероники, в её апартаментах в деловом квартале. Не собираюсь дышать с тобой одним воздухом.

Он вышел. Спальня вздрогнула от хлопка двери, затем снизу донёсся ещё один удар — входная дверь закрылась. Через несколько секунд рёв спортивной машины отдалился от дома. Марьяна осталась одна, больная, униженная, с бумагами на одеяле и с ощущением, что всё, что она называла браком, только что раздавили каблуком. Она плакала долго, пока слёзы не закончились и лицо не стало сухим от жара. Потом в этом опустошении появилось нечто иное — холодное, жёсткое, почти ясное…