Он считал меня беспомощной и бедной, пока моё исчезновение не заставило его паниковать

Марьяна остановилась напротив него. В руке она держала ту самую тёмную папку, которую Роман бросил на её кровать три ночи назад. Галина, оказывается, сохранила её вместе с бумагами. Марьяна посмотрела на бывшего мужа спокойно, почти без эмоций, но от этого спокойствия ему стало страшнее.

— Ты хотел развестись со мной, Роман? — спросила она. — Пришёл к больной женщине, швырнул документы ей в ноги, назвал её нищей и приказал уйти из дома.

Он попытался что-то сказать, но губы только задрожали.

Марьяна открыла папку, достала его иск и медленно разорвала листы. Бумага рвалась с тихим сухим звуком. Кусочки падали ему на колени, на стол, на пол.

— Это не ты разводишься со мной. Это я развожусь с тобой. И я прослежу, чтобы ты не получил ничего из того, что никогда тебе не принадлежало.

Роман сидел неподвижно. Он смотрел на обрывки бумаги, будто в них была последняя версия его жизни: та, где он диктовал условия, выбирал женщину, распоряжался домом, смеялся над слабой женой. Эта версия закончилась.

— Марьяна, — прошептал он. — Я правда…

— Нет, — оборвала она. — Ты не правда. Ты страх. Ты потеря удобства. Ты готов сказать всё, что угодно, потому что тебя лишили игрушек. Раскаяние приходит раньше, Роман. До того, как у тебя забирают машину.

Он опустил глаза. Слова попали точно.

Марьяна повернулась к двери.

— Выведите его из моего здания.

Галина поднялась.

— Охрана.

Двое мужчин вошли и взяли Романа под руки. Он не сопротивлялся. Сил не осталось. Его провели через стеклянные коридоры, мимо сотрудников, которые старались не смотреть слишком открыто, но всё равно смотрели. Лифт спустил их в вестибюль. Автоматические двери разошлись, и Романа вывели на улицу. Последний толчок был не сильным, но он не удержался и упал на горячий асфальт.

Во второй раз за день он оказался перед зданием МЛ Холдинга без защиты, без телефона в руке, без статуса. Стеклянные двери закрылись за спиной, отделив его от прохладного, блестящего мира Марьяны. Он закашлялся — пыль попала в горло. Лицо было мокрым от слёз, пота и грязи. Охранник остался у входа, наблюдая, чтобы он не вернулся.

Роман медленно поднялся. Куда идти? Дом запечатан. Вероника ушла. Родители Марьяны выгнали его. Счета пусты, карты заблокированы, работа потеряна. Он пошарил по карманам и с ужасом понял, что разбитый телефон остался где-то внутри здания, когда его волокли через вестибюль. Теперь у него не было даже возможности позвонить.

Голод напомнил о себе тупой болью в животе. Последний раз он ел утром, когда ещё пытался изображать хозяина дома. Солнце клонялось к вечеру, город шумел вокруг, люди спешили по своим делам, а Роман стоял посреди тротуара и впервые в жизни не знал, кем является без чужих денег и чужой терпеливой любви.

Он побрёл туда, где обычно встречался с приятелями. Дорога заняла долгое время. Ноги болели в тонких домашних тапочках, пыль липла к коже, прохожие оглядывались. В ресторане, где раньше он громко смеялся и заказывал лучшее, несколько знакомых сидели за привычным столиком. Увидев его, они сначала замолчали, потом один из них неуверенно поднялся.

— Рома? Что с тобой?

Он попытался рассказать удобную версию: его подставили, счета заморозили, нужна помощь на пару дней. Но лица друзей менялись по мере его слов. В них не было сочувствия. Было любопытство, осторожность, желание держаться подальше.

— Слушай, новость уже разошлась, — сказал один, избегая взгляда. — У тебя проблемы с МЛ Холдингом, тебя уволили, имущество арестовано. Мы не можем вмешиваться. Пойми правильно.

Роман понял. Его дружба держалась на счетах в ресторанах, дорогих вечеринках и блеске машины. Без этого он был опасным пятном, которое никто не хотел занести на свою одежду. Один из приятелей отвёл взгляд, другой сделал вид, что срочно отвечает на сообщение, третий пробормотал что-то о делах и попросил официанта принести счёт. В их неловкости было больше правды, чем во всех прежних тостах за братство. Он вышел обратно на улицу, ещё ниже опустив голову. Вечер сгущался, витрины зажигались, а ему казалось, что весь город знает о его падении…