Он вёз хлеб в район и остановился из-за девчонки на обочине. Обратно его ждали на том же повороте

За мостом Олег остановил колонну и открыл задние двери. На голом металлическом полу между пустыми лотками сидели пятеро детей. Девятилетняя Олеся была в одном валенке и длинной мужской рубахе. Восьмилетний Сашко вцепился в неё обеими руками. Кирилл прижимал к груди мешок, который успел забрать из комнаты, Артём смотрел в пол. Богдан устроился отдельно у перегородки, повернувшись ко всем спиной.

Шестым лежал Максим. Дмитрий подложил ему под голову свёрнутую телогрейку. Олег снял свою тёплую куртку и накрыл ею Олесю вместе с Сашком.

— Потерпите двадцать минут. В кабине печка работает, скоро нагреется и кузов.

Кирилл спросил, дадут ли им поесть. Олег пообещал, что обязательно дадут, и закрыл двери. На щеколду запирать не стал. Он подумал о внешнем крючке на детской комнате и не смог заставить себя задвинуть даже обычный автомобильный засов.

Не доезжая до села, он снова остановился и сам забрался в кузов. Стоять на земле и говорить сверху вниз сейчас было нельзя.

— Меня зовут Олег Петрович. Я развожу хлеб. Мы едем в районный центр, там тепло и есть врач. Без меня вас больше никто никуда не повезёт.

Дети слушали молча. Но когда он спросил, хотят ли они есть, все зашевелились. Под лавкой хранились помятые при погрузке булки, которые обычно отдавали сторожу или дворовым собакам. После вчерашнего рейса осталось четырнадцать. Олег раздал их детям.

Они ели быстро, почти не жуя. Олеся разломила булку и половину спрятала под рубаху. Олег сказал, что еда ещё будет, а сейчас можно не откладывать. Девочка недоверчиво посмотрела, но всё-таки достала хлеб.

Богдан от своей порции отказался. Олег не стал уговаривать. Положил булку рядом на пол и отошёл к двери. Когда через минуту оглянулся, хлеб исчез.

Никто не спросил, можно ли выйти из кузова, когда машина остановится. Дети привыкли, что двери открывают только взрослые и что любой вопрос может оказаться неправильным. Кирилл продолжал обнимать мешок, хотя внутри лежали всего рубаха и носки. Сашко следил за дверными створками, Олеся держала его так крепко, будто отвечала за младшего. Олег повторил маршрут ещё раз: сначала полиция и врач, затем будут искать родственников. Он избегал слова «приют», заметив, как Соня отреагировала на него утром. Обещать, что всех сразу отпустят домой, тоже было нельзя. Поэтому он говорил только о ближайших двадцати минутах — о тепле, чае и о том, что ни одна дверь не будет заперта снаружи.

В это время Ирина сидела на тёмной кухне. После отъезда мужа она заперла оба замка, но лечь не смогла. Около пяти вышла Соня. Они молчали почти сорок минут, пока девочка не спросила, что будет, если Олег не вернётся.

Ирина не стала давать пустых обещаний. Сказала честно, что не знает. Соня кивнула: именно такого ответа она ждала от взрослого, который не считает её маленькой.

В шесть закипел чайник. В половине седьмого Ирина разбудила Марину и велела собираться к бабушке. Дочь стала жаловаться, что не хочет ехать в четверг, и мать впервые за месяц резко на неё прикрикнула.

Без четверти семь Соня вдруг вспомнила об Олесе. Та боялась темноты и при посадке в чужую машину обязательно начинала кричать. Ей надо было сказать, что поездка ненадолго. Ирина обошла стол, села рядом, но не стала обнимать. Только положила раскрытую ладонь на стол. Соня долго смотрела, затем накрыла её своей рукой.

В ту самую минуту из утреннего тумана навстречу хлебовозу показались фары двух служебных машин…