Она поняла, что муж завёз её в лес не случайно, и именно там нашла свой шанс на спасение

Гул моторов послышался издалека. Тигрица подняла голову, прислушалась. Олена увидела, как напряглись её плечи, как дёрнулся кончик хвоста. Люди приближались — много людей, шумных, пахнущих бензином, лекарствами, железом.

Зверь сделал несколько шагов к Олене. Наклонил большую голову и в последний раз лизнул её ладонь шершавым тёплым языком.

— Спасибо, — прошептала Олена, уже не сдерживая слёз. — Ты спасла меня, девочка моя. Как я когда-то тебя. Иди. Пожалуйста, иди, пока они не подъехали.

Тигрица смотрела долго, спокойно, будто понимала каждое слово. Потом тихо, почти неслышно рыкнула, развернулась и скользнула в заросли. На краю поляны она обернулась ещё раз. Белый шрам мелькнул между ветвями — и исчез. Олена осталась смотреть туда, где ещё дрожали ветки, словно вместе со зверем в лес уходила часть её боли…

— Вот это дело, — выдохнул Мирон Савельевич. — За всю жизнь такого не видел.

— Вы расскажете? — спросила Олена. — Про неё.

— Расскажу, — ответил старик. — Такие вещи молчанием грех закрывать. Добро, видно, умеет дорогу помнить.

Спасатели осторожно уложили Олену на носилки. Фельдшер проверял пульс, давление, задавал короткие вопросы, ставил капельницу прямо в машине. Она отвечала не на всё: силы уходили, сознание плыло. Но когда машина тронулась, Олена всё ещё смотрела в окно на стену леса и искала глазами полосатую тень.

В больнице её сразу увезли на рентген. Дежурный травматолог, седой Савчук, осторожно ощупывал лодыжку и хмурился.

— Перелом сложный. Смещение, связки повреждены. Как вы вообще пять суток продержались?

— Мне помогли, — ответила она слабо.

— Охотники?

— Тигрица.

Савчук поднял брови, но расспрашивать не стал. Сначала кость, обезвоживание, температура, истощение. Истории подождут, если пациентка останется жива.

К вечеру в палату вошёл главный врач Павел Михайлович, с которым Олена много лет работала бок о бок. Он остановился у двери, будто боялся спугнуть её присутствие.

— Олена, — сказал он тихо. — Живая. Слава Богу. Весь посёлок на ногах. Тарас, говорят, места себе не находит.

Олена горько усмехнулась.

— Наверное, очень переживает.

Павел Михайлович внимательно посмотрел на неё.

— Что случилось? Ты упала?

— Мне нужно срочно поговорить со следователем. Только не сообщайте Тарасу, что я пришла в себя. Никому лишнему не сообщайте.

На следующее утро к её койке пришёл Роман Дорошенко — тот самый следователь, который принимал заявление у Тараса. Он сел рядом, положил на колени блокнот.

— Олена Коваленко, расскажите всё с самого начала. Без спешки.

И она рассказала. Про утро, про девочку на остановке, про внезапную мягкость мужа, про «красивое место». Про гребень, удар в спину, пальцы на мокром камне. Про лицо Тараса над обрывом. Про Марьяну, беременность, страховую выплату, хозяйство. Про то, как он не дал ей руку и ушёл, уверенный, что она мертва.

Дорошенко записывал каждое слово. Его лицо оставалось сдержанным, но взгляд становился всё жёстче.

— Обвинение серьёзное, — сказал он, когда она замолчала. — Покушение на убийство из корысти. Но для суда одних ваших слов будет мало.

— Я жива. Разве этого мало?

— Он скажет, что вы оступились сами. Что от травмы и шока память путается. Защитник будет цепляться за каждую неточность. Нужны документы, записи, признание, следы подготовки.

Олена закрыла глаза. Ей было больно даже говорить, но останавливаться она не собиралась.

— В последние месяцы он постоянно возился с бумагами. Говорил, нужно навести порядок: страховка, хозяйство, доверенности. Я подписывала то, что он приносил. Не думала…

— Хозяйство на вас?

— Да. Родительская. Но он хотел выделить себе долю. Убеждал, что так будет проще.

Дорошенко оживился.

— Это уже направление. Я запрошу сведения из страховой и реестра, подниму доверенности. Посмотрим даты, подписи, кто заверял. Если он готовился заранее, это покажет умысел.

Он помолчал, постукивая ручкой по блокноту.

— Есть ещё вариант. Рискованный. Но может дать главное.

— Какой?

— Он пока не знает, что вы помните. Возможно, вообще не знает, что вы живы. Если мы удержим информацию, можно провести разговор под запись. Вы вернётесь домой со скрытым микрофоном и попробуете вывести его на признание.

Олена смотрела на белую больничную стену. Вернуться в квартиру, где лежали его вещи. Сесть напротив человека, который разжал над ней руки. Слушать его голос. Делать вид, что она выдержит.

— Я согласна, — сказала она.

— Подумайте. Это тяжело.

— Мне уже было тяжело, когда я висела над пропастью. Теперь я хочу, чтобы правда прозвучала не только из моих уст.

Через день в палату пришли Дорошенко, оперативник и техник с маленьким устройством. Следователь разложил папку.

— Мы кое-что нашли. За четыре месяца до вашего падения Тарас оформил документы, по которым часть хозяйства переходила ему. Предварительно почерковед считает подпись сомнительной. Кроме того, он заранее узнавал условия страховой выплаты при смерти супруга.

Олена молчала. Каждая новая бумага не удивляла, а только подтверждала то, что душа уже знала.

— Значит, он всё продумывал.

— Похоже на то. Но признание сделает дело значительно крепче.

Оперативник показал крошечный микрофон.

— Закрепим под одеждой. Мы будем в машине рядом с домом. Говорите чётко, задавайте прямые вопросы: зачем привёл на гребень, что со страховкой, что с Марьяной, как готовил документы. Не спорьте с ним резко, не провоцируйте на насилие. Если почувствуете опасность, скажете условную фразу, и мы войдём сразу.

— А если он будет отрицать?

— Тогда всё равно продолжим работать с документами и показаниями. Но жадность и страх часто заставляют людей говорить больше, чем им кажется.

На следующее утро врачи разрешили выписку под расписку. Олена взяла костыли и долго смотрела в окно, за которым тянулась осенняя дорога к лесу. Ей предстояло вернуться не просто домой. Ей предстояло войти в место, где любовь окончательно станет уликой…