Она возвращалась домой с тяжёлыми сумками, не подозревая, что услышит в дороге слова, которые всё объяснят

Квартира Семёна встретила их запахом пыли и одиночества. Три просторные комнаты, высокие потолки, старый паркет, который скрипел под ногами так, будто жаловался на долгие годы молчания. Окна выходили на тихую центральную улицу. Сквозь немытые стёкла просачивался мягкий дневной свет, подсвечивая пыль в воздухе.

Марта остановилась посреди гостиной и огляделась. Ей трудно было поверить, что всё это теперь принадлежит им. Резной буфет, тяжёлый диван с бархатной обивкой, картины на стенах, книжные полки, старые часы, которые давно остановились. Вещи выглядели так, будто хозяин вышел ненадолго и вот-вот вернётся, хотя было ясно: возвращаться некому.

— Как в музее, — сказал Богдан, проведя пальцем по полке и оставив чистую полосу в пыли. — Он здесь вообще жил?

— Жил, — ответила София Матвеевна, которая пришла передать ключи и документы. — Последние годы почти не выходил. Продукты ему приносили, с соседями почти не общался. Говорят, видели его раз в месяц, не чаще.

Марта открыла дверь в спальню и замерла. Кровать была застелена аккуратно, почти по-больничному. На тумбочке стоял стакан с засохшими стеблями. А на стене висела фотография — та самая, только крупнее: молодая женщина с высокой причёской и Семён рядом, открыто улыбающийся в объектив.

— Это она, — прошептала Марта.

Богдан подошёл и встал рядом.

— Мать Лидии.

Они молча смотрели на снимок.

— Значит, он хранил её всю жизнь, — сказала Марта. — Пока жена была жива, наверное, прятал. Потом повесил.

— Любил, — произнёс Богдан. — И потерял. Или его потеряли. Теперь уже не спросишь.

Они вернулись в гостиную. София Матвеевна разложила бумаги на столе.

— Здесь акт приёма. Подпись в трёх местах. Здесь ключи: от квартиры, почтового ящика, подвального помещения. Документы на счёт отдельно.

Богдан взял ручку, но не сразу поставил подпись.

— Странно, — сказал он. — Человек восемьдесят лет жил, любил, ошибался, копил. А теперь всё переходит людям, которых он, может, и в лицо бы не узнал.

— Так часто бывает, — спокойно ответила нотариус. — Люди уходят, вещи остаются. И кому-то достаются не только вещи, но и то, что с ними связано.

Подписи были поставлены. София Матвеевна ушла, дверь за ней закрылась мягко, и Марта с Богданом остались одни. В квартире стало слышно, как где-то в стене гудит старая труба и как паркет тихо щёлкает под ногами.

— Что будем делать? — спросила Марта, опускаясь на пыльный диван.

— С чем?

— С квартирой. С деньгами. С жизнью.

Богдан сел рядом. Долго смотрел на пыльные лучи света.

— Я всю неделю об этом думаю, — сказал он. — И знаешь, чего хочу?

— Чего?

— Позвонить Лидии. Предложить ей половину.

Марта повернулась так резко, что старые пружины дивана скрипнули.

— Ты сейчас серьёзно?

— Да.

— Она отказалась сама. Добровольно. Без давления.

— Потому что ей стало стыдно за мать. Но разве это меняет то, что Семён был её отцом?

— Богдан, это огромные деньги.

— Я знаю.

— Это наш шанс.

— Знаю.

Он говорил негромко, но в голосе держалось то упрямое спокойствие, которого Марта давно в нём не слышала.

— Тогда почему?

Богдан поднялся и подошёл к окну. Марта видела его спину, сутулую от многих месяцев бездействия, и вдруг поняла: сейчас он не прячется. Он собирается сказать что-то, что самому ему даётся тяжело…