Они бросили меня в доме престарелых со словами «Отец ты нам мешаешь жить». Но они не знали одного секрета…

Семь с половиной миллионов. За холст, который тридцать лет висел в гараже между лыжами и верстаком. Я не показал вида, но внутри у меня на мгновение стало пусто, будто кто-то распахнул дверь на сильный ветер.

— Наличными сегодня? — спросил я.

— Сегодня полностью не смогу. Завтра утром — переводом на счёт или наличными, как вам удобнее. Сейчас — расписка и серьёзный задаток. Достаточный, чтобы сделка не выглядела пустым обещанием.

Я посмотрел на него.

— Картина должна уйти сегодня. Это условие.

Павел Григорьевич задержал на мне взгляд. Он не спросил почему. Видимо, что-то понял без слов.

— Хорошо. Картина уходит сегодня. Деньги завтра утром. Расписку оформляем сейчас.

Тарас рядом едва слышно выдохнул. Павел Григорьевич достал из внутреннего кармана сложенный лист. Видно было, что он приехал подготовленным. Написал быстро, уверенной рукой, протянул мне. Я прочитал каждую строку. Старые привычки инженера и человека, прожившего долгую жизнь, не исчезают: не подписывай того, чего не понял.

Всё было составлено чисто. Я подписал. Он передал мне конверт с задатком и визитку.

— Номер счёта пришлите до вечера. В девять утра деньги будут у вас.

— Договорились.

Он бережно завернул картину в специальный плотный чехол, который привёз с собой. У выхода из гаража остановился.

— Николай Петрович, личный вопрос можно?

— Можно.

— Откуда она у вас?

— Дядя оставил.

— Он понимал её ценность?

Я посмотрел на чехол, под которым уже скрылся лес, туман и охотник.

— Не знаю. Думаю, он просто любил её.

Павел Григорьевич кивнул, и в этом кивке было уважение не к цене, а к памяти.

— Она будет в хороших руках.

Машина уехала. Мы с Тарасом остались у открытого гаража. На стене, где тридцать лет висела картина, остался светлый прямоугольник — след, чуть бледнее остальной доски.

— Ну вот, — тихо сказал Тарас.

— Ну вот, — повторил я и запер гараж…