Они бросили меня в доме престарелых со словами «Отец ты нам мешаешь жить». Но они не знали одного секрета…

Павел Григорьевич приехал ровно в полдень. Тёмная машина бесшумно остановилась у гаражей. Из неё вышел мужчина лет пятидесяти пяти: невысокий, плотный, в хорошем пальто, без лишнего блеска. Двигался он неторопливо, как человек, привыкший, что его не подгоняют. Тарас говорил о нём: коллекционер серьёзный, слово держит, цену называет окончательную.

Он подошёл, поздоровался сначала с Тарасом, потом со мной. Рукопожатие было сухим и твёрдым.

— Показывайте.

Я открыл гараж. Павел Григорьевич вошёл и почти не огляделся. Его не интересовали ни лыжи, ни верстак, ни старые коробки. Я развернул одеяло. Он взял картину двумя руками, поднял к свету. Тарас включил дополнительный фонарь.

Коллекционер смотрел долго. Приближал лицо к полотну, отходил на шаг, снова наклонялся. Достал маленькую лупу, изучил подпись в углу, трещины краски, край рамы, оборот холста. В гараже стояла такая тишина, что слышно было, как дождь шуршит по крыше. Мы с Тарасом не торопили его. Такие вещи не покупают на бегу.

Минут через десять Павел Григорьевич поставил картину на старое одеяло и убрал лупу.

— Три года назад ваш друг говорил о сумме от шести до восьми миллионов, — сказал он. — С тех пор рынок подрос. Я готов дать семь с половиной. Это моя окончательная цена…