Они думали, что контролируют чужую свадьбу, не подозревая, кто уже ждёт их за праздничными дверями

Оставались двое: Мирон Руденко и массивный боец, который скрутил Романа. Они уже должны были понять, что первый человек не вернулся. Теперь верхний этаж быстро превратится в крепость, где любой прямой шаг будет встречен перекрёстным огнём.

Назар поднялся по лестнице почти беззвучно и замер за углом коридора. Аварийный светильник давал жёлтый, болезненный отсвет. Из кабинета слышался приглушённый стон Романа и короткие распоряжения Мирона. Назар снял со стены тяжёлый огнетушитель, выдернул чеку и толкнул баллон по полу.

Тот покатился к открытым дверям кабинета, глухо лязгая. Массивный боец, нервы которого были натянуты до предела, высунулся из-за косяка и дал длинную очередь. Пули пробили металл, и коридор мгновенно заволокло плотным белым облаком. Порошок забил воздух, свет исчез, стрелок закашлялся и потерял ориентацию.

Назар заранее прикрыл лицо влажной тканью. Он бросился в белую завесу, ориентируясь по кашлю и движениям. Подошёл вплотную, ударил, сбил с ног, заломил руку за спину. Боец, ослепший и задыхающийся, ещё попытался сопротивляться, но через несколько секунд оказался связанным на полу.

В кабинете остался Мирон. Он не стрелял вслепую. Отступил за тяжёлый дубовый стол в самый тёмный угол, держал пистолет на дверном проёме и ждал силуэт. Сердце его, вероятно, билось ровно. Он был опытен и уже понял, что столкнулся с противником того же класса. Но он рассчитывал на дверь.

Назар в дверь не пошёл.

Пока Мирон смотрел на проём, Назар выбрался через окно коридора на узкий фасадный карниз. Дождь бил в лицо, ветер рвал куртку, мокрый камень скользил под пальцами. Внизу чернел двор с мерцающими фонарями. На пределе сил он добрался до окна кабинета, оказавшись за спиной Мирона. Затем ударил ногами в стекло. Рама влетела внутрь вместе с осколками и холодным порывом ветра.

Мирон развернулся быстро, почти успел. Но «почти» в таких делах не имеет веса. Назар рухнул сверху, выбил пистолет, и они покатились по полу среди бумаг, разбитого стекла и опрокинутой мебели. Борьба была короткой и страшной своей молчаливостью. Мирон оказался силён, тянулся к ножу у ботинка, пытался взять рычагом плечо. Назар перехватил запястье, вывернул его точным движением, прижал противника коленом к ковру. Через минуту руководитель группы лежал лицом вниз, надёжно связанный, впервые за долгие годы осознавая собственную беспомощность.

Назар поднялся. Он тяжело дышал, плечо горело болью после прыжка, по щеке текла вода вперемешку с кровью от мелкого пореза. В разгромленном кабинете пахло дождём, пороховой гарью, дорогим деревом и страхом. За окном ветер шевелил шторы, на полу белел порошок, среди осколков блестела выбитая из руки Мирона пистолетная рукоять. Назар стряхнул с куртки стекло и белую пыль, затем посмотрел на Романа.

Хозяин района валялся в углу, связанный собственными наёмниками. Лицо было разбито, губы дрожали, в глазах застыл звериный ужас. Он пытался отползти, извивался, как пойманное животное, и из горла у него вырывался жалкий скулёж. Он был уверен, что сейчас его будут убивать долго, так же, как он сам когда-то ломал людей в подвалах и на заброшенных стройках.

Назар не достал нож. Не поднял оружие. Он поставил на место упавшее кресло, сел и откинулся на спинку. В нём не осталось злости. Только бесконечная усталость.

— Смерть для тебя слишком лёгкий выход, — сказал он тихо. — Слишком щедрый. За Остапа Литвина. За Марину. За всех, кого ты считал расходным материалом.

Роман перестал ползти.

— Оригиналы документов уже не здесь, — продолжил Назар. — Этой ночью мой человек передаст их в независимое надзорное ведомство и профильную службу, которая занимается такими делами. Местные больше ничего не решают. Майор Гринюк и его люди сами станут фигурантами.

Лицо Романа сделалось серым. Он понял, что это не очередная угроза. Это конец: не временная потеря денег, не конфликт с бригадиром, не испуг у людей. Его систему вырвали с корнем. Все годы, когда он покупал чиновников, запугивал свидетелей, делал чужую слабость своей лестницей, сжались в один миг и повернулись против него. Теперь каждая расписка, каждая фотография, каждая подпись в тетради становилась не защитой, а петлёй.

— У тебя остался один шанс дожить до суда, — сказал Назар. — До рассвета ты должен оказаться в камере далеко отсюда. Иначе, как только местные поймут, что ты без денег и крыши, они придут за тобой. Тогда твой подвал покажется отдыхом.

Роман разрыдался. Громко, некрасиво, размазывая по лицу кровь и слёзы. Он обещал подписать всё, выдать всех, рассказать о каждом платеже и каждом приказе. Только бы его не оставили здесь, среди тех, кто ещё вчера называл его хозяином…