Они перешли черту, когда обидели мать вора в законе, и вскоре пожалели о своём решении

Виктор Лозовой понял, что проигрывает, раньше Романюка. Он прожил достаточно долгую служебную жизнь, чтобы отличать неприятность от катастрофы. Неприятность можно замять, переложить, утопить в бумагах. Катастрофа приходит с разных сторон одновременно, и ладоней не хватает, чтобы закрыть все течи.

Сторожук исчез. Нечай сбежал. Ратушный переписал материал. Величко отдал денежные схемы. Кулинич вынес документы. Гринюк дал показания. Сеть, которую Лозовой плёл годами, рвалась не по нитке, а целыми кусками.

Он сидел в кабинете, курил одну сигарету за другой и смотрел на почти пустую бутылку. Телефон зазвонил. Романюк.

— Что у тебя?

— Плохо. Гринюк заговорил.

— Что значит заговорил?

— Полностью. На тебя, на меня, на Задорожного. Приказы, деньги, люди.

— Куда ушло?

— В вышестоящую структуру. Мимо наших.

— Перехвати.

— Пытаюсь. Но там уже ждут. Значит, кто-то подготовил.

— Что предлагаешь?

Лозовой потёр лицо ладонью.

— Бежать, пока есть окно.

— Куда?

— Куда угодно. За границу, в дальний регион. У тебя средства есть.

— Если побегу, признаю вину.

— Если останешься, тебя возьмут при всех.

Романюк тяжело молчал.

— Нет. Я останусь. Связи, адвокаты, Задорожный, люди выше. Выкрутимся.

— Связи любят стоящих. От падающих отходят.

— Тогда убирай Сивого.

— Моими силами не выйдет. Люди боятся.

— Найди тех, кто не боится.

— Это война.

— Значит, война.

Лозовой положил трубку и долго смотрел на стену. Потом открыл сейф, достал документы, наличные, паспорт. Умирать за Романюка он не собирался. Садиться рядом с ним — тоже.

Ночью он вышел из дома с сумкой. У ворот стояла тёмная машина. Двое мужчин отделились от тени.

— Виктор Сергеевич? Мирон Степанович хочет поговорить.

Лозовой потянулся к оружию под курткой.

— Не надо, — сказал один из них. — Велено доставить живым. Но любой приказ можно испортить.

До собственной машины было несколько шагов. Он понял, что не успеет.

— Поехали.

В старом доме он сидел прямо. Не дрожал, не просил. Он видел слишком много чужого страха и научился прятать свой.

— Знаешь, почему ты здесь? — спросил Мирон.

— Знаю.

— Тогда говори.

— Что именно?

— Всё, чего нет у остальных. Схемы Романюка, связи, закрытые дела, деньги, приказы.

Лозовой усмехнулся.

— А что получу?

— Жизнь.

— Небогато.

— Больше, чем ты заслужил.

Он выдержал паузу.

— Если откажусь?

— Материалы на тебя уйдут туда, где местные связи уже не помогут. Не в привычные кабинеты. Там давно ждут повод.

— Какие материалы?

— Записи, отчёты, люди, которым ты приказывал молчать, деньги, которые ты получал. Этого хватит, чтобы начать копать. А когда начнут законно, найдут всё остальное.

Лозовой побледнел. На несколько секунд в его глазах появился не служебный расчёт, а усталость человека, увидевшего собственный конец.

— Ладно, — сказал он. — Спрашивай.

Он говорил три часа. Про откаты, подставные фирмы, закрытые дела, угрозы свидетелям, жалобы, которые исчезали, людей, которых давили ради земли. Профессор писал быстро, почти не поднимая головы. Иногда уточнял дату, фамилию, сумму. Лозовой отвечал уже без торга — спасал остатки себя.

Когда всё закончилось, Профессор снял очки.

— Этого хватит не только на верхушку. Полгорода зацепит.

— Копию в большой город, — сказал Мирон. — Моим людям. Пусть лежит.

Лозового домой не отпустили. Утром его отвезли к следователям, не связанным с местной системой. Там его уже ждали. Он понял, что бежать больше некуда, и начал давать официальные показания.

После Лозового система потеряла ещё одну опору. Оставались двое: Задорожный и Романюк. Деньги и власть. Сердце и голова схемы…