Перед смертью дочь попросила отца послушать игрушечного зайца, и позже он понял, почему это было важно

— Было дело. Палыч включил плитку и пошёл с женой по телефону спорить. Минут через двадцать возвращается, а в бытовке уже туман, как на болоте. Прилетели мужики с огнетушителями, запенили всё, что можно. А чайник ничего, выжил. Немного подплавился, но свистел как новенький.

— Серьёзно? Прямо свистел?

— Ну конечно. Он же старый, металлический, сделан на века. Его даже взрывом не испугаешь.

Тася слабо улыбнулась и повернула голову к Штурману, лежавшему на подушке рядом.

— Прямо как наш Штурман. Его тоже ничем не проймёшь.

Однажды Данила привёз из дома запеканку. Сам готовил, по рецепту из интернета. Три раза перечитал, всё сделал, как написано. Тася открыла контейнер, долго рассматривала содержимое и подняла на отца вопросительный взгляд.

— Пап, а это что за кулинарный шедевр?

— Запеканка. По секретному рецепту из интернета.

— А почему она выглядит так, будто по ней проехал каток?

— Почти угадала. Я вёз её в сумке, а в автобусе резко освободилось место. Ну я на радостях и сел. Прямо на сумку.

Тася начала смеяться — негромко, осторожно, прижимая ладонь к животу, потому что от смеха тянуло где-то внутри, но остановиться не могла. Медсестра заглянула на звук, задержалась в дверях и тоже не удержалась.

— Зато сделано с душой и со стопроцентной самоотдачей, — Данила развёл руками с видом оскорблённого достоинства.

Тася ела расплющенную запеканку с аппетитом, какого у неё не было несколько дней. А потом повернулась к соседке по палате, десятилетней Кате, и объявила:

— Мой папа на заводе огромные турбины чинит, а с обычной духовкой не справился. Зато честно.

— Мой вообще к плите не подходит, — ответила Катя. — Максимум яичницу пожарит, и то стабильно с углём вместо корочки.

— Вот видишь, — Тася снова посмотрела на Данилу. — Ты на этом фоне ещё шеф-повар.

Он рассмеялся. А потом вышел в коридор, прислонился спиной к стене и несколько минут стоял, закрыв глаза. Потому что эта девочка после третьего курса химиотерапии утешала его, и ему нечего было на это ответить.

Вечером того же дня Тася сидела в кровати, прислонившись к подушке, пока Данила рядом листал рабочие сообщения. Она потянулась и взяла его за руку. Пальцы у неё были тёплые, но лёгкие, невесомые.

— Пап, что насчёт котёнка?

— Как только тебя выпишут, обязательно заведём.

— И ещё мы обязаны заказать пиццу. Огромную, чтобы сыра было в два раза больше, чем теста.

— Договорились. Найдём самую гигантскую пиццу в городе.

Он убрал телефон и накрыл её ладонь своей.

— Больше, чем стол на кухне.

Тася несколько секунд изучала его лицо с выражением, от которого ему стало не по себе. Слишком внимательным, слишком взрослым. Потом прижала Штурмана плотнее к груди.

— Пап, только давай без этого трагического взгляда. Твоё лицо сейчас пугает меня сильнее, чем все уколы вместе взятые.

Три ночи спустя, около двух часов, она позвала его.

Данила поднялся с раскладушки мгновенно. Спал в одежде, готовый вскочить от любого звука.

— Тась, ты чего? Что-то болит?