Перед смертью дочь попросила отца послушать игрушечного зайца, и позже он понял, почему это было важно

— Нет, всё нормально. Присядь со мной.

Он сел на край кровати. Тася взяла его за запястье — слабо, но с пугающей собранностью.

— Пап, если меня вдруг не станет, ты обязательно проверь Штурмана. Там внутри есть записи. Послушай их один, ладно? Никому вообще не говори.

— Глупости какие. Перестань. Мы же скоро выписываемся. А как же наша пицца с двойным сыром? Забыла?

Она покачала головой.

— Пообещай мне, пожалуйста.

— Тась…

— Пап, просто пообещай.

Он проглотил ком и кивнул.

— Пообещал.

Потом поправил одеяло, и они больше не возвращались к этому разговору. Данила убедил себя, что это был детский страх, порождённый больницей и лекарствами. Символический жест прощания, который не надо воспринимать буквально.

Через год, думал он, они будут сидеть на кухне и вспоминать это, а Тася скажет что-нибудь ироничное, потому что она всегда находила нужные слова.

Позже, прокручивая всё заново, он понял, почему она не рассказала напрямую. Ирина и Лев объяснили ребёнку, что папе нельзя волноваться, он устает на работе и может сам заболеть. Тася боялась за него.

Она несколько раз набиралась смелости начать разговор, но всякий раз в палате оказывался кто-то. То тётя Ира забежит проведать, то дядя Лёва заглянет на минутку. Они появлялись с безошибочным чутьём.

Через неделю Таисии не стало.

На похоронах Данила стоял с плюшевым зайцем в руках и ни с кем не разговаривал. Родственники переглядывались: взрослый мужчина прижимает к себе игрушку.

Кто-то положил ему руку на плечо и произнёс:

— Держись, друг. Ей там сейчас гораздо лучше.

Данила посмотрел на этого человека так, что тот убрал руку.

Ночью он сидел в Тасиной комнате, в темноте, среди её вещей: рисунки на стене, стакан с фломастерами, розовая расчёска, коробочка с заколками. Прижимал Штурмана к груди и вдруг почувствовал внутри что-то твёрдое.

Замер.

Ощупал разошедшийся шов на боку, взял ножницы из стакана на столе, аккуратно расширил отверстие, просунул пальцы в набивку и нащупал пластиковый корпус.

Детские смарт-часы. Те самые, которые он купил ей полгода назад, чтобы она могла позвонить из палаты, с кнопкой SOS и функцией записи голоса. Ирина тогда сказала, что часы, наверное, потерялись где-то в больнице.

Тася их не теряла.

Она их спрятала.

Данила нажал кнопку воспроизведения, ожидая услышать прощание. Голос дочери, говорящей: «Я тебя люблю».

Первая запись. Шорох одеяла, приглушённое дыхание.

— Папа на работе, на ночной смене. Со мной сидят тётя Ира и дядя Лёва. Они думают, что я уже крепко сплю, но я всё слышу.

Вторая запись. Голос Таси, торопливый, с паузами. Она к чему-то прислушивалась.

— Они снова о чём-то шепчутся в коридоре. Дядя Лёва говорит, что если папа обо всём узнает, то им конец. А тётя Ира отвечает, что до утра он точно не приедет, так что всё нормально. Я не понимаю, что происходит, но мне как-то не по себе.

Третья запись. Голос Ирины — ласковый, участливый, с интонацией, от которой у Данилы свело челюсть, потому что он знал эту интонацию. Она была настоящая, тёплая, сестринская.

— Тась, ну ты же у нас взрослая, умненькая девочка. Папе про наши разговоры рассказывать не нужно, он и так на работе с ног валится. Если он будет сильно переживать, может сам заболеть. Ты же не хочешь, чтобы папа заболел?

Тихий голос Таси:

— Не хочу.

— Вот и отлично, умница. Пусть это останется нашим маленьким секретом. Мы ведь вместе о нём заботимся, правда?