Перед смертью дочь попросила отца послушать игрушечного зайца, и позже он понял, почему это было важно

— Слушай, Марченко, если нужно подмениться или график подвинуть, сразу говори. Я улажу. И давай без этого твоего фанатизма. Заводские герои обычно плохо кончают, на них памятников не напасёшься.

— Палыч, да справляюсь я. Всё в порядке.

— Ага, вижу я твоё «в порядке». Вид такой, будто ты один всю станцию на себе держишь, причём третьи сутки без сна. Нужен перерыв — скажи. И точка.

Данила кивнул. Не потому, что собирался просить, а потому, что горло перехватило и говорить стало трудно.

Месяцы после диагноза слились в тусклую полосу. Подъём затемно, сумка с Тасиными вещами, смена, которую он пытался отработать так, чтобы начальство не заметило, что от него осталась половина. Обед на ходу, прислонившись к стене заводского коридора, потом дорога через весь город в больницу.

И в этот круг вошла Ирина — с контейнерами еды, готовыми решениями и голосом, в котором звучала спокойная деловитость старшей сестры.

— Дань, ты когда в последний раз спал нормально? Ну хотя бы часа четыре подряд?

— Честно? Уже и не помню когда.

— Я вообще-то серьёзно спрашиваю.

— Так и я не шучу. Помню только, как в последний раз в выходной мне удалось вырубиться на диване до вечера. Тася воспользовалась моментом и разрисовала мне всё лицо зелёным фломастером. Ещё и надпись на лбу вывела печатными буквами: «Не будить! Охраняю!»

Ирина не улыбнулась.

— Ложись и поспи три часа. Я посижу с ней. Зеркало тебе лучше пока не показывать. Кстати, Лев говорил, что у него есть выходы на отличного онколога в частной клинике. Обещал помочь с направлением через своих людей. И достать редкое импортное лекарство, которого в обычных аптеках днём с огнём не найдёшь.

Лев.

Малинин Лев Станиславович, родной брат Златы. Мужчина, который всегда имел нужный контакт, нужный план, нужный выход. Он говорил мягко, улыбался чуть шире, чем требовала ситуация, и производил впечатление человека, готового помочь, но никогда не бесплатно.

Данила признавался себе: Лев ему никогда не нравился. Но когда дочь лежит после химии с серым лицом, а кто-то произносит слово «препарат», отцовское сердце перестаёт фильтровать и хватается за любую протянутую руку.

Лев появлялся всё чаще: в больничных коридорах, на парковке у клиники, в телефонных разговорах.

— Ну, как наши дела сегодня? Как дочка? — начинал он каждый звонок участливым полувопросом.

— Да вроде полегче. Температура спала. Даже немного поела.

— Вот и отлично. Слушай, я тут переговорил с Рустамом Ильичом из клиники. Он готов лично глянуть снимки. И по поводу направления — у меня в регистратуре есть человек, продвинем очередь без проблем. Перекинь мне все документы, я сам всё оформлю. Нечего тебе по кабинетам пороги обивать и нервы портить.

— Лев, спасибо, я и сам дойду. Справлюсь.

— Да дойти-то ты дойдёшь, только зачем время терять? Тебе сейчас нужно работой заниматься и с дочкой сидеть. Давай, разгружай себя. Я всё сделаю.

И Данила отдавал. Сперва одно направление, потом результаты анализов, потом выписку, потом следующую пачку назначений. Документ за документом — не вчитываясь, не перепроверяя, потому что на проверку не оставалось ни минуты, ни грамма внимания.

Всё, что касалось лечения дочери, каждый анализ, каждое направление, каждая справка с печатью, проходило теперь через руки Льва Малинина. До самого Данилы не доходила ни одна бумага целиком. Всё шло через посредника.

Ночи в онкологическом отделении имели свой ритм. Тележка с капельницами в шесть, обход в семь, тишина к девяти, когда дети засыпали, а родители на раскладушках оставались лежать с открытыми глазами, прислушиваясь к каждому вздоху.

Данила приноровился спать урывками, по двадцать минут, просыпаясь от любого шороха. За два месяца он выучил все звуки палаты: гудение аппарата, щелчок дверной ручки, шаги медсестры в коридоре.

Тася держалась. После очередной химии лежала бледная, с заострившимся лицом, но капризничала редко, а жаловалась ещё реже. Данила расчёсывал ей волосы, те, что остались, мягкой щёткой, которую купил в аптеке внизу, и рассказывал истории с производства, стараясь выбирать смешные.

— Пап, а у вас на работе правда чайник загорелся?