Подняв беременную со дна живой, водолазы не могли понять, как она выжила. А выслушав её рассказ — отказались нырять снова

Дом Веры Никитичны стоял в конце тихой поселковой улочки, за невысоким штакетником. Беленые стены, голубые наличники, шиферная крыша, старая яблоня во дворе. Под яблоней была лавка, на которой хозяйка вечерами щелкала семечки и переговаривалась с соседкой через забор. За домом тянулся огород: помидоры на подпорках, огурцы, картошка, укроп, смородиновые кусты вдоль межи. Все там было знакомым, прочным, не требующим объяснений.

Кроватку Семен уже привез и поставил в комнате с голубыми занавесками. Деревянная, с резными спинками, немного потертая, она пахла старым лаком и чужим детством. Вера Никитична застелила ее свежим бельем и повесила над изголовьем тряпичного зайца, которого сшила из старого Олесиного платья за три вечера. Олеся уложила Льва, укрыла тонкой пеленкой и долго стояла рядом, глядя, как он спит: губы чуть приоткрыты, темные ресницы лежат на щеках, крохотные пальцы сжаты в кулачки.

Пока Олеся была в больнице, поселок гудел. История расползалась от дома к дому, как тесто, забытое в тепле: медленно, но неостановимо. Сначала говорили медсестры. Светлана обмолвилась дома, муж пересказал брату, брат — своей жене, а та уже у калитки поделилась с соседкой. Лидия на подстанции обмолвилась коллегам, те передали дальше. Максим Дорош после третьей рюмки за ужином признался жене, что сам не понимает, что видел и слышал; жена, конечно, поделилась с подругой.

К концу недели о женщине, поднятой со дна живой, знали все вокруг. Версии отличались. Одни уверяли, что она видела ангелов. Другие говорили — мертвых. Третьи пожимали плечами: после кислородного голодания человеку и не такое привидится. Старушки на лавочках вспоминали всех, кто утонул в карьере, загибали пальцы, путали годы и спорили, кто был первым. Мужики в гаражах обсуждали историю тише, без причитаний, но с тем же напряженным интересом.

Во мнениях сходились только в одном: карьер надо закрывать.

Так говорили и раньше. После каждого утопления, после каждой газетной заметки, после каждого приезда спасателей. Говорили, требовали, писали жалобы. Потом все упиралось в одно и то же: карьер бесхозный, когда-то числился за давно развалившимся предприятием, документы непонятно где, ответственных нет, средств нет, полномочий не хватает. Власти ставили таблички, латали сетку и разводили руками до следующей беды.

Яков Степанович решил идти иначе. На третий день после выписки Олеси он надел чистую рубашку, выгладил брюки — жена даже выглянула из кухни, потому что такое случалось разве что на свадьбы да похороны, — и поехал в местную администрацию.

Старое трехэтажное здание в центре поселка давно нуждалось в ремонте. У входа облезали колонны, в коридорах пахло бумагой, пылью и дешевым лаком. На втором этаже Яков нашел кабинет главы администрации Ильи Семеновича Дудника. Секретарша, полная женщина в очках, с кактусом на подоконнике и календарем прошлых лет на стене, сказала, что Илья Семенович занят.

Яков сел на стул и стал ждать. Ждал полтора часа. Секретарша дважды предлагала ему записаться на прием на следующую неделю, один раз — оставить заявление. Он каждый раз качал головой и оставался сидеть. В половине второго дверь наконец открылась, из кабинета вышел мужчина с папкой. Яков поднялся. Секретарша успела только вдохнуть, чтобы остановить его, но он уже вошел.

Илья Семенович был крепким мужчиной чуть за пятьдесят, с красным лицом и большими руками человека, который в молодости работал не только с бумагами. Он поднял глаза и не удивился: в поселке трудно было встретить человека, которого он не знал.

— Степанович, ты по какому делу?

Яков сел без приглашения и положил перед ним лист. Рапорт был написан от руки, ровно, без исправлений. В нем говорилось, что затопленный гранитный карьер за поселком представляет прямую угрозу жизни и здоровью людей; что с 2005 года там погибли семь человек; что восемнадцатого июля из воды была извлечена беременная женщина, пробывшая под водой продолжительное время; что необходимо рассмотреть ликвидацию опасного объекта путем засыпки.

Илья Семенович дочитал, положил бумагу на стол и постучал пальцами по краю.

— Мы это уже обсуждали. Не раз. Ты же понимаешь, это не канаву засыпать. Там глубина какая?

— Восемнадцать метров.

— Вот. Сколько туда грунта уйдет? Сколько техники? У меня таких средств нет.

Яков молчал. Просто смотрел на него.

Илья Семенович поерзал в кресле, отвел глаза к окну, снова вернулся к рапорту.

— Ну чего ты молчишь?

— Валерий Дудник, две тысячи девятый год, — тихо сказал Яков. — Двадцать шесть лет. Я его поднимал. Ваш племянник.

В кабинете стало так тихо, что за стеной отчетливо звякнула ложечка в стакане секретарши. Лицо Ильи Семеновича сначала налилось кровью, потом побледнело пятнами. На виске выступила жила. Он смотрел на Якова с такой злостью, будто хотел выгнать его немедленно, и с такой болью, что злость не находила выхода.

— Валерка полез туда пьяный, — сказал он наконец глухо. — Жара была, пиво, дурь в голове. Ему говорили — не лезь.

— Всем говорили, — ответил Яков. — Юре говорили. Наде говорили. Сашке говорили. Таблички ставили, сетку тянули. Не помогает. Пока эта яма есть, туда будут ходить. И кто-нибудь снова останется на дне.

Илья Семенович взял рапорт и перечитал. Потом открыл ящик, достал чистый лист и начал писать распоряжение о ликвидации опасного бесхозного объекта. Писал медленно, нажимая так, что ручка почти рвала бумагу. Поставил дату, подпись, печать.

— Технику попрошу у дорожников, — сказал он, не поднимая глаз. — Грунт возьмем с котлована, где ферму строят. Там землю девать некуда. Попробуем управиться.

Яков встал. Сказал короткое «спасибо» и вышел. На улице он сел в машину и долго сидел, положив руки на руль. У сухого фонтана голуби клевали крошки. Люди спешили по своим делам. Мир выглядел так, будто одно решение на втором этаже старого здания ничего не изменило. Но Яков знал: изменило.

Технику пригнали через несколько дней. Самосвалы ходили один за другим, а желтый экскаватор с облупленной стрелой сгребал, сбрасывал и разравнивал тяжелый грунт. Работали с утра до темноты. Первые машины земли исчезали в воде почти без следа, словно карьер проглатывал их и требовал еще. Потом гладь стала мутнеть, подниматься, бурлить. Вода выплескивалась на берега грязными потоками, пенилась, тащила за собой водоросли, ржавую мелочь и серые хлопья донной мути.

День за днем вода мутнела, отступала, превращалась в темную жижу, смешанную с глиной. Когда работы закончились, на месте карьера лежала ровная площадка бурой мокрой земли. Она парила в утреннем воздухе, тяжелая, вязкая, будто еще помнила глубину.

Яков приходил каждый день. Стоял у края и смотрел, как ковш бросает землю туда, где раньше была холодная зеленая вода. Он не командовал, не вмешивался. Просто стоял. Водители самосвалов, проезжая мимо, кивали ему. Все уже знали, почему он здесь.

В последний день, когда экскаватор разглаживал последние гребни грунта, Яков развернулся и ушел пешком. По той самой пыльной дороге, через поле, мимо заброшенного коровника. Только теперь он шел от карьера, а не к нему… 👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇