Поезд, полный детей, исчез с маршрута, а ответ на вопрос о его судьбе искали десятилетиями

В деревне всех принимали по домам. У кого была свободная лавка — укладывали ребенка. У кого был угол у печи — отдавали малышам. Женщины варили похлебку, грели воду, стирали грязную одежду, искали сухие тряпки для перевязок.

Варвара Мельникова и Инга Орлова работали без сна. Они осматривали детей, распределяли тех, кому нужна была помощь в первую очередь, просили у местных травы, спирт, чистую ткань, любые лекарства. Иногда им удавалось спасти тех, кто казался уже почти потерянным. Иногда — нет.

К концу сентября в деревне оказалось двести семьдесят восемь детей и девятнадцать взрослых. Остальные не вышли из леса.

Эти цифры Нина Андреевна записала сама. Долго сидела над листом, сверяя имена. Список живых. Список погибших. Список тех, чьи судьбы нужно было теперь спрятать, чтобы они не оказались напрасно спасены.

Деревня приняла беглецов как могла. Но все понимали: это не может продолжаться долго. Сотни чужих детей невозможно скрыть в одном месте. Рано или поздно по реке придут люди из службы. Начнутся вопросы. Проверки. Допросы. И тогда детей вернут туда, откуда Нина Андреевна пыталась их увести.

Через несколько дней в доме старосты собрался совет. Пришли Соколова, Горин, две старшие воспитательницы, машинист Журавлев, помощник Лебедев, медики и несколько местных жителей. Говорили долго, почти до рассвета.

Одни предлагали отправить детей дальше по реке. Другие — спрятать их в лесных заимках. Но было ясно: большая группа снова не выживет. Нужен был способ сделать так, чтобы дети перестали быть группой.

И тогда прозвучало решение, которое сначала показалось невозможным.

Распределить детей по семьям.

Не временно. Не на несколько дней. А так, чтобы каждый ребенок стал чьим-то родственником, приемным сыном, племянницей, сиротой дальних родных, ребенком погибшего брата или сестры. Дать новые имена, новые истории, новые документы, насколько это возможно.

Риск был огромный. За укрывательство беглецов могли наказать всех: деревенских, воспитательниц, железнодорожников, самих детей. Но выбора почти не оставалось.

Горин сказал:

— Если они останутся здесь, их найдут. Если разойдутся по домам, у них есть шанс.

Местные согласились. Не сразу все, не без страха, но согласились.

В те послевоенные годы появление лишнего ребенка в семье не всегда вызывало подозрение. Война разбросала людей, разрушила родственные связи, оставила множество сирот. В деревнях часто принимали детей умерших родственников, племянников, дальних знакомых. Документы были неполными, записи терялись, администрации в глухих местах работали кое-как.

Горин через знакомых связался с соседними поселениями. Люди передавали весть осторожно, через доверенных. Говорили не о беглецах, а о детях, которым нужно выжить. Кто-то соглашался взять одного. Кто-то двоих. Семьи, где недавно умер ребенок, брали малышей и оформляли их как своих. Старших устраивали работать при хозяйствах, в рыбацких артелях, на лесных работах, в мастерских.

Нина Андреевна лично решала, кого куда отправить. Она старалась не разлучать братьев и сестер, если такие были. Смотрела, чтобы малышей отдавали в семьи, где есть женщины, способные ухаживать. Подросткам объясняла, что им придется молчать, жить под новыми именами и не рассказывать правду даже близким, пока не станет безопасно.

Некоторые дети сопротивлялись. Они не хотели снова расставаться, после всего пережитого цеплялись за воспитательниц, за Нину Андреевну, за тех, с кем прошли лес. Но Соколова говорила им честно:

— Вместе нас найдут. По одному вы сможете жить.

Эти слова были жестокими, но правдивыми.

За две недели удалось распределить большую часть детей по деревням и поселкам вдоль реки и в глубине округи. Около ста восьмидесяти человек ушли в новые семьи. Остальные ждали своей очереди или были слишком слабы, чтобы их можно было перевозить.

Детям меняли имена. Фамилии подбирали так, чтобы не бросались в глаза. Возраст иногда исправляли на год-два. В старых книгах появлялись записи о «родственниках», «сиротах», «детях погибших». Каждый такой лист был маленькой ложью ради большой правды: ребенок должен жить.

Нина Андреевна оставалась в деревне до последнего. Она знала, что именно ее будут искать. Она была директором, ответственным лицом, человеком, который вывел детей из эшелона. Даже если дети растворятся по семьям, ее присутствие может привести к ним поисковиков.

К середине октября в деревне оставалось несколько десятков детей, две воспитательницы и сама Соколова. Журавлев и Лебедев уже приняли новые имена и устроились в соседних местах. Машинист пошел работать на лесопилку. Помощник — к рыбакам. Оба понимали, что возвращение к прежней жизни невозможно.

Нина Андреевна часто выходила к реке и долго смотрела на воду. Местные думали, что она молится, хотя вслух она ничего не произносила. Одна из женщин позже вспоминала, что Соколова как-то сказала ей:

— Я хотела довезти всех. Не довезла. Но тех, кто жив, уже нельзя отдавать обратно.

В это время в административных центрах разворачивалась настоящая охота за пропавшим эшелоном. Подняли архивы, проверяли станции, допрашивали дежурных, искали следы пустого состава. Поисковые группы прочесывали леса, речные берега, старые ветки, временные поселения строителей.

Проверяли каждую деревню в огромном радиусе. Людей спрашивали, не появлялись ли чужие дети, не приходили ли странные женщины, не видели ли кого-то из железнодорожников. В некоторых местах проводили обыски. В других ограничивались угрозами.

Версий было много. Говорили о нападении лесной банды. О диверсии. О том, что поезд сошел на заброшенную ветку и затонул в болоте. О том, что дети погибли от болезни, а правду скрывают, чтобы не поднимать панику.

Но почти никто наверху не хотел произносить вслух самую опасную версию: эшелон мог исчезнуть потому, что его начальница сознательно сорвала приказ.

В конце октября проверяющие добрались до деревни Горина. Они приплыли по реке на катере, остановились у пристани и начали обход домов. С ними были документы, списки, фотографии некоторых сопровождающих и жесткие вопросы.

Местные держались спокойно. Никто ничего не видел. Чужих детей нет. Новые лица? После войны у всех родня разбрелась, кто-то приезжает, кто-то уезжает, разве всех упомнишь.

Проверяющие заходили в избы, смотрели на детей, требовали объяснений. Несколько воспитанников из эшелона все еще жили в деревне под новыми именами. Документы на них были оформлены спешно, но достаточно убедительно. Свидетели подтверждали родство. Женщины плакали, рассказывая о погибших братьях и сестрах, чьих детей якобы взяли к себе…