Поезд, полный детей, исчез с маршрута, а ответ на вопрос о его судьбе искали десятилетиями

Решение казалось разумным, но путь по берегу оказался мучительным. Приходилось обходить завалы, перелезать через поваленные стволы, подниматься на крутые склоны и снова спускаться вниз. Берег петлял, и за день удавалось пройти меньше, чем рассчитывали.

Продукты таяли. Хлеб закончился на пятый день. Консервы — вскоре после этого. Оставались крошки сухого молока, немного крупы, несколько банок, которые берегли для самых слабых.

Голод пришел не сразу как резкая боль, а как тягучая пустота, забирающая силы. Дети становились тихими, переставали спрашивать, когда они придут. Малыши засыпали на ходу. Старшие раздражались, но сдерживались.

Журавлев пытался добывать еду. Он ставил примитивные силки, искал орехи, показывал, какие ягоды можно есть. Иногда удавалось найти грибы, и воспитательницы варили жидкую похлебку. Но накормить сотни детей лес не мог.

На восьмой день умер первый ребенок. Маленький мальчик, который несколько дней держался на руках воспитательницы и почти не говорил. Его похоронили у реки, отметив место крестом из веток.

Нина Андреевна стояла рядом долго, пока остальные уже начали отходить. Она не плакала. Только губы у нее стали белыми.

После этого смерть перестала быть абстрактной угрозой. Она шла рядом, выбирая самых слабых. Вскоре умерла пожилая воспитательница, сердце которой не выдержало дороги. Потом еще несколько детей. Взрослые старались не показывать ужас, но дети все понимали.

Инга Орлова записывала имена. Каждое. Даже когда руки мерзли. Даже когда не было сил. Она говорила Варваре:

— Если мы выживем, они не должны исчезнуть без следа.

На десятый день Нина Андреевна собрала самых крепких подростков. Их было около десяти. Изможденные, худые, с ободранными руками, но еще способные идти быстрее основной группы.

Она объяснила им, что нужно двигаться вперед вдоль реки и искать людей. Любой дым, любую лодку, любую избу. Нельзя возвращаться без помощи, если только они не убедятся, что впереди нет ничего.

Один мальчик спросил:

— А если нас поймают?

Соколова ответила не сразу.

— Тогда говорите правду. Что в лесу умирают дети.

Подростки ушли утром. Остальные остались на берегу, потому что идти дальше почти не могли. Разбили временный лагерь. Из веток и плащей сделали укрытия, развели костры, уложили слабых ближе к теплу.

Дни потянулись мучительно медленно. Еды почти не было. Воспитательницы собирали травы, грибы, ягоды. Журавлев уходил в лес и возвращался с тем немногим, что удавалось добыть. Варвара и Инга боролись с температурой, слабостью, расстройствами, отчаянием.

Нина Андреевна каждый день обходила лагерь. Садилась рядом с детьми, говорила с ними, поправляла одеяла, заставляла пить горячую воду, если удавалось ее вскипятить. Она уже не была похожа на строгую директрису из детского дома. Ее лицо осунулось, глаза запали, но голос оставался твердым.

— Мы дождемся помощи, — повторяла она. — Слышите? Дождемся.

К 20 сентября детей стало значительно меньше, чем в ночь побега. Точное число тогда никто не мог назвать. Взрослые боялись пересчитывать вслух. Каждый день приносил новую потерю, и каждая потеря давила на Нину Андреевну сильнее, чем голод.

Она понимала: ее решение спасло детей от лагеря, но привело в лес, где часть уже погибла. Эта мысль могла сломать кого угодно. Но Соколова не позволяла себе развалиться. Пока хоть один ребенок был жив, она должна была стоять.

23 сентября подростки, ушедшие вперед, добрались до небольшой деревни на берегу большой реки. В деревне жило всего несколько десятков человек. Старики, женщины, дети, несколько мужчин, вернувшихся после войны ранеными или больными.

Подростки выглядели так, что первая женщина, увидевшая их у забора, вскрикнула. Они были грязные, исхудавшие, в рваной одежде, с воспаленными глазами. Один упал прямо у крыльца и уже не мог подняться.

Люди сбежались быстро. Дали воды, хлеба, укрыли чем-то теплым. Когда подростки немного пришли в себя, они начали рассказывать: поезд, дети, побег, лес, река, лагерь на берегу, голод, больные малыши, нужна помощь немедленно.

Староста деревни Семен Трофимович Горин выслушал их молча. Ему было около шестидесяти. Он прошел войну, потерял ногу, ходил с тяжелой палкой, но в деревне его слово значило много. Когда подростки закончили, он поднялся и сказал:

— Собираемся. Кто может идти — ко мне.

В деревне не стали обсуждать, законно ли помогать беглецам. Не спросили, чьи это дети по документам. Не стали ждать указаний сверху. Люди увидели умирающих детей — и этого оказалось достаточно.

Собрали лодки, хлеб, сушеную рыбу, теплые вещи, старые одеяла, котелки, лекарства, какие были. Восемь человек отправились вверх по реке вместе с подростками. Шли и плыли почти двое суток, иногда вытаскивая лодки на мелководье, иногда пробираясь берегом.

На третий день они нашли лагерь.

Семен Горин потом говорил, что за всю жизнь не видел ничего тяжелее. Дети лежали у костров, многие были слишком слабы, чтобы повернуть голову. Воспитательницы, сами почти без сил, пытались кормить их жидкой похлебкой. В стороне под ветками были места, где хоронили тех, кто не дождался помощи.

Нина Андреевна вышла навстречу деревенским, держась прямо, хотя едва стояла. Она не бросилась просить, не заплакала, не упала. Только спросила:

— Сколько лодок?

Горин ответил:

— Сколько есть. И еще приведем.

Тогда она кивнула и сразу начала распределять детей: сначала самых больных, потом маленьких, потом тех, кто может сидеть, потом подростков. Она действовала так, будто до последней минуты обязана была оставаться начальницей не эшелона, не детского дома, а самой надежды.

Эвакуация заняла несколько дней. Детей переправляли вниз по реке маленькими партиями. Самых слабых несли на руках. Некоторые не понимали, что происходит, и боялись лодок. Воспитательницы уговаривали их, говорили, что теперь они едут к людям, к теплым печам, к хлебу…