После четырнадцати лет работы в богатом доме повариха была обвинена в краже, но настоящая тайна открылась уже в поезде

— Мам, — сказал он тихо, — я вырос в деревянном доме с печкой, а теперь моя мама живёт в особняке. Жизнь странная.

— Очень странная, сынок.

Мирон встретил его в гостиной. Они пожали друг другу руки. Два мужчины из разных миров: один пожилой, богатый, переживший предательство; другой молодой инженер, выросший в скромности. Но оба смотрели прямо, и оба были порядочными.

— Ваша мать спасла мне жизнь, — сказал Мирон.

Андрей ответил:

— А вы спасли её от позора. Значит, мы оба вам благодарны.

София и Надя быстро нашли общий язык. Марта и Остапчик играли вместе, будто с рождения были родственниками. Они называли друг друга братом и сестрой, хотя никакой крови между ними не было. Я смотрела на них и думала: кровь многое значит, но не всё. Иногда семья рождается не из родства, а из верности.

Часы Павла Бурия остались у Мирона. Юридически они принадлежали мне, документы были оформлены, но однажды он осторожно спросил:

— Мария, можно я буду носить их, пока жив? Они теперь для меня не только память рода. Они напоминают мне, как ты вернулась с дороги и спасла меня.

Я сказала:

— Носи. Пусть идут у твоего сердца. Потом сам решишь, кому их передать. Или я решу, если переживу тебя.

Он улыбнулся:

— Вот видишь, мы уже спорим как родня.

В конце лета мы все поехали на могилу Олены. Мирон, я, Богдан, София, Марта. Положили цветы. День был тихий, тёплый. Мирон стоял у камня долго, опираясь на трость.

— Леночка, — сказал он наконец, — ты просила меня сохранить Марию. Я не справился. Я выгнал её. А она сохранила меня.

Я не выдержала и заплакала. София обняла меня за плечи. Богдан стоял рядом с отцом. Маленькая Марта держала в руках цветок и смотрела на нас серьёзно, будто понимала больше, чем положено ребёнку…