После разговора со своей матерью муж ушёл от меня, но очень скоро понял, что ошибся

Олеся нашла деньги Мирона Захаровича уже после того, как он ушёл.

Он оставил свёрток в кабинете Романа, рядом с короткой запиской. Почерк у него был строгий, ровный, почти ученический.

«Олеся, это честно заработанные средства и мой подарок тебе с мальчиками. Не унижай меня отказом. Отдохните. Вам всем это нужно».

Она долго сидела за столом и смотрела на эти строки. Взять чужие деньги было тяжело. Но Мирон Захарович не был чужим. Он был дедом её детей. И, как ни странно, в самый трудный момент оказался ближе, чем собственный муж.

Олеся решила: после развода они с мальчиками поедут к морю. Не для красивых фотографий, не назло Роману, не чтобы доказать кому-то, что она справляется. Просто чтобы Данил перестал смотреть исподлобья, Кирилл снова смеялся без оглядки, а она сама хотя бы несколько ночей подряд спала от усталости, а не лежала с открытыми глазами.

Роман тем временем попытался вмешаться в конфликт родителей.

Он приехал к ним после работы с нарочито бодрым видом, будто собирался всех помирить одним своим появлением.

— Ну что у вас тут происходит? — сказал он с улыбкой. — Развод? Пап, перестань. Вы столько лет вместе.

Мирон Захарович вышел из кабинета и посмотрел на сына без всякой радости.

— Ты пришёл миротворцем? Забавно. Сам семью развалил, теперь чужую клеить собрался.

— Пап, речь не обо мне.

— Ещё как о тебе. Всё у нас теперь об одном и том же. О том, как мужчина в какой-то момент решает, что страсть важнее жизни, которую строил годами.

Галина Степановна сидела на диване с красными глазами. Роман впервые видел мать плачущей, и это потрясло его сильнее, чем отцовские слова.

— Пап, не надо при маме.

— Почему? Пусть слушает. Ей полезно услышать, как звучит правда, когда её не подают под соусом высокомерия.

— Ты жесток, — сказала Галина, срываясь на плач. — Всю жизнь прожили, а теперь гонишь меня, как ненужную вещь.

— А ты сколько людей так гнала? Сколько раз унижала Олесю? Сколько раз давала ей понять, что она никто? Вот теперь почувствуй, каково это — быть лишней.

— Пап, хватит, — Роман подошёл к матери и обнял её. — Не надо так.

Мирон Захарович усмехнулся.

— Забирай её к себе, раз так жалеешь. Посмотрим, как Снежана примет эту идею.

Галина испуганно посмотрела на сына.

— Лёш… Рома, может, правда? Мы могли бы жить вместе. Я не буду мешать. Квартира у меня большая, если съеду туда. Тебе ведь тоже где-то надо быть.

Роман растерялся. Он понимал, что Снежана скорее выбросит его чемоданы, чем согласится жить рядом с его матерью. Но мать плакала у него на груди, и он не мог сказать прямо, что её присутствие никому не нужно.

— Мам, давай не сейчас. Что-нибудь придумаем.

— У меня денег на жизнь нет, — всхлипнула она. — Квартира большая, счета огромные. Готовить я не умею. Домработницу оплачивать нечем. Как я буду?

— Я помогу.

— У тебя алименты. У тебя новая женщина. Красота требует средств.

Мирон Захарович тихо рассмеялся.

— Вот и приехали. Сын, ты хотел красивую жизнь? Получай. У тебя теперь красавица, мать без средств, дети с алиментами и дом на стройке. Наслаждайся выбором.

— Не злорадствуй, — резко сказал Роман.

— Я не злорадствую. Я предупреждал. И ещё раз скажу: пока Олеся не закрыла дверь окончательно, возвращайся. Падай на колени, проси прощения, делай всё, чтобы она поверила. Такой женщине не грех и руки целовать, если она простит.

— Замолчи! — вспыхнула Галина. — Ещё скажи, чтобы он ноги ей мыл.

— И ноги мыл бы, если бы это вернуло ему семью, — спокойно ответил Мирон Захарович.

Роман отвернулся. Эти слова ранили, потому что внутри уже появлялась тревожная пустота. Снежана была прекрасна, но рядом с ней он всё чаще чувствовал себя не дома, а в гостях у чужих правил. С Олесей было иначе. Там он знал, где стоит его чашка. Там дети шумели. Там пахло супом. Там его ждали.

Он отогнал эту мысль.

— Я люблю Снежану, — сказал он больше себе, чем отцу.

— Значит, держись за неё, — устало ответил Мирон Захарович. — Только потом не говори, что тебя никто не предупреждал.

Галина рыдала всё громче. Роман гладил её по плечу, чувствовал, как она стала хрупка, как дрожат её пальцы. Он жалел её, злился на отца, на себя, на Олесю, на Снежану — сразу на всех. И впервые за долгое время подумал, что жизнь, к которой он так уверенно шагнул, почему-то не похожа на счастье…