После разговора со своей матерью муж ушёл от меня, но очень скоро понял, что ошибся

Три часа ждать у подъезда Роман не смог.

Он съездил к квартире, доставшейся матери от родителей, поговорил с жильцами, сообщил, что им придётся освободить помещение. Потом заехал в гостиницу, снял номер на несколько дней, кое-как пообедал, почти не чувствуя вкуса еды. Всё это время он думал об Олесе. О её голосе. О её спокойствии. О том, что раньше она уже на втором слове поняла бы, что с ним плохо, и бросилась бы спасать.

К назначенному времени он вернулся во двор и снова позвонил.

— Я подъехал.

— Я уже рядом, — ответила Олеся. — Через несколько минут буду.

Машина въехала во двор почти сразу. За рулём был Назар. Роман узнал его не сразу, но когда мужчина вышел, обошёл машину и открыл Олесе дверь, внутри у Романа что-то болезненно сжалось.

Олеся вышла с букетом. Она улыбалась. Не вежливо, не натянуто, не через силу. Улыбалась так, как когда-то улыбалась ему. Назар что-то сказал ей, она рассмеялась, и этот короткий смех ударил Романа почти физически. Мужчина обнял её за плечи, поцеловал. Потом проводил до подъезда, снова поцеловал — уже мягче, бережнее — сел в машину и уехал.

— Олеся, — позвал Роман.

Она обернулась. В её взгляде мелькнуло удивление, но не смущение.

— Ты уже здесь?

— Жду. Давай поговорим не во дворе. Сядем в машину.

Она немного помедлила, потом кивнула.

— Хорошо.

Едва она закрыла дверь, Роман завёл двигатель. Машина резко тронулась с места.

— Что ты делаешь? — Олеся повернулась к нему. — Останови.

— Помнишь, как раньше? — сказал он, сам удивляясь собственному голосу. — Я мог посадить тебя в машину и сказать, что увезу на край света. А ты смеялась и спрашивала, где этот край.

Олеся неожиданно рассмеялась.

Это был не радостный смех. В нём было столько боли, усталости и горькой насмешки, что Роман сразу нажал на тормоз и остановился у обочины.

— Прости, — сказал он.

— Поздно, Рома.

Она смотрела перед собой, держа букет на коленях. Цветы шуршали в бумаге от лёгкого движения её пальцев.

— Я ждала тебя, — произнесла она после паузы. — Долго ждала. Я могла бы простить. Наверное, простила бы всё. Ложь, уход, унижение, эту женщину. Сказала бы себе: зато вернулся. Зато семья. Но это было тогда, когда я ещё любила тебя так, что не могла дышать.

— А теперь?

— А теперь я дышу.

Он опустил голову на руль. Горло сжало так, что говорить стало трудно.

— Это он? Назар? Ты его любишь?

Олеся молчала так долго, что он испугался ответа ещё до того, как услышал его.

— Да, — сказала она спокойно. — Люблю.

— Нельзя любить так быстро. По-настоящему — нельзя. У нас с тобой была настоящая любовь. Такое не повторяется. Может, ты просто заполнила пустое место? Может, он оказался рядом, когда тебе было больно?

— Возможно, он оказался рядом вовремя. Но это не делает мои чувства ненастоящими.

— У нас дети.

— Я помню. В отличие от тебя, я не забывала об этом ни на один день.

— Я виноват. Я понимаю. Я совершил ошибку.

Олеся повернулась к нему.

— Роман, ты не просто ошибся. Ты ушёл так, будто мы с мальчиками были старой мебелью, которую можно оставить в квартире. Ты не сказал детям правду. Ты отключил телефон. Ты позволил мне врать им, чтобы прикрыть твою трусость. Это не одна ошибка. Это много маленьких предательств, сложенных в одну большую стену.

Он закрыл глаза.

— Я могу всё исправить.

— Нет.

— Почему?

— Потому что не всё чинится. Иногда разбитое можно склеить, но пить из него уже нельзя. Вода будет вытекать через трещины.

Роман судорожно вдохнул.

— А дети? Кирилл хочет, чтобы я вернулся.

— Кирилл хочет, чтобы у него был отец. Но отец — это не мужчина, который возвращается, когда его выгнали от любовницы.

— Данил тебе сказал?

— Данил многое понимает сам. Слишком многое. И, честно говоря, Назар сейчас для мальчиков сделал больше, чем ты за последние месяцы.

— Он им никто.

— Он рядом. Иногда этого достаточно, чтобы стать важным.

Роман посмотрел на её руки. На кольца уже не было. Это он заметил только сейчас.

— Ты вышла за него?

— Пока нет.

Слово «пока» ударило точнее любого обвинения.

— Значит, ещё не поздно.

— Поздно. Не из-за штампа, Роман. Из-за меня. Во мне больше нет той женщины, которая ждала тебя у двери. Она устала и ушла.

Он хотел возразить, но не смог. Перед ним сидела Олеся — знакомая до каждой ресницы и чужая до невозможности. В ней не было злости, от которой можно защищаться. Не было истерики, которую можно переждать. Было решение.

— Отвези меня домой, — сказала она. — Я устала.

Роман молча развернул машину. У подъезда она вышла, не оглянувшись. Букет в её руках казался ему чем-то окончательным, как знак на двери, за которой для него больше нет места…