Слепой знахарь сорвал бусы с шеи девушки и бросил в печь

После её неожиданного приезда Виктор начал отдаляться. Сначала пропустил один вечерний звонок, потом другой, затем стал появляться раз в неделю, хотя прежде находил возможность приезжать гораздо чаще. Перемена происходила постепенно, будто кто-то понемногу убавлял громкость, рассчитывая, что слушатель привыкнет.

Дарья находила ему оправдания раньше, чем он успевал их предложить. Конец года, сложные поставки, усталость, неприятности дома — любое из этих обстоятельств годилось в качестве объяснения, если не смотреть на всё сразу. Но вечером, оставаясь одна, она видела простую закономерность: после разговора о бусах Виктору стало тесно рядом с её вопросами.

Иногда она набирала его номер и сбрасывала вызов до первого гудка. Ей хотелось услышать прежний тёплый голос, а не осторожную интонацию человека, выбирающего слова. Ребёнок пока никак не напоминал о себе, и от этого тайна беременности оставалась одновременно хрупкой и огромной.

Когда Виктор всё же сидел у Черненко за столом, он отвечал на вопросы и даже улыбался, однако смотрел чуть мимо Дарьиного лица. Она ежедневно собиралась рассказать о ребёнке, выбирала подходящее мгновение и каждый раз откладывала. Прошло почти три недели, прежде чем ожидание стало тяжелее самой правды.

В воскресенье утром они пили чай вдвоём. Раиса Петровна нарочно ушла во двор, оставив кухню дочери и гостю. Дарья поставила чашку, выпрямилась и без вступлений сказала: «Я беременна».

Первой ответило его лицо. В глазах промелькнул быстрый холодный расчёт, губы сжались, плечи на миг напряглись. Лишь после этого Виктор изобразил растерянность и заговорил о неожиданности, трудном времени и необходимости всё тщательно обдумать.

Он долго кружил возле главного, пряча смысл за осторожными выражениями. Предлагал «не торопиться», «решить проблему, пока срок маленький», «прервать сейчас, чтобы не испортить две жизни». Самого прямого слова не произнёс ни разу, будто мягкие формулировки могли изменить то, к чему он склонял её.

Дарья молча поднялась, сняла шарф со спинки стула и стала застёгивать пальто. Виктор пытался удержать её разговором, просил не вести себя по-детски, уверял, что думает об их общем будущем. Она не ответила, вышла и закрыла дверь без хлопка, как закрывают помещение, куда больше не собираются входить.

До последней минуты какая-то часть Дарьи ожидала, что он остановится, испугается собственных слов и попросит сохранить ребёнка. Виктор этого не сделал. Он беспокоился о трудностях, расходах и собственном спокойствии, но ни разу не спросил, что чувствует сама Дарья. Само отсутствие интереса оказалось честнее всех его прежних признаний.

Холод сразу обжёг щёки. До остановки Дарья шла ровно, не плача, потому что внутри вместо слёз лежала тяжёлая бесформенная масса. Дарья ощущала её в груди, и с каждым шагом эта тяжесть становилась плотнее.

Возле домашней калитки стоял Николай. Завидев Дарью, он приблизился и снова попытался заговорить о Викторе, напомнил, что давно хотел рассказать услышанное на предприятии. Но вся накопившаяся боль — чужие духи, отвернувшийся взгляд, просьба избавиться от ребёнка — обрушилась на человека, который не имел к ней отношения.

Дарья обвинила Николая в зависти. Голос её звучал тихо и остро; она велела ему навсегда перестать вмешиваться в чужую жизнь. Николай не оправдывался и не возражал, лишь посмотрел с таким спокойным пониманием, что ей стало ещё стыднее, затем кивнул и ушёл.

Раиса Петровна встретила дочь в коридоре. Одного взгляда ей хватило, чтобы не задавать вопросов. Она крепко обняла Дарью, и та наконец уткнулась матери в плечо, позволяя тяжести внутри превратиться в слёзы.

Ночью за окном бесшумно падал снег. Дарья лежала, положив ладонь на живот, и снова перебирала всё, что отказалась заметить: закрытый экран телефона, отсутствие друзей, чужой аромат в квартире, шкатулку на комоде. Особенно настойчиво возвращалось слово «дома».

Такие бусы не появляются в чужой спальне случайно. Они кому-то принадлежали, и их владелица, вероятно, была той самой женщиной из автобуса. Дарья поняла, что Виктор никогда не объяснит правду добровольно, а значит, ей придётся увидеть её собственными глазами…