Слепой знахарь сорвал бусы с шеи девушки и бросил в печь
К утру следы на шее стали бледно-розовыми. Дарья долго рассматривала их в зеркале, провела подушечкой пальца по гладкой коже и убедилась, что прикосновение больше не причиняет боли. Потом плотно намотала шарф и, ничего не объясняя матери, отправилась в медицинский пункт.
Пациентов в ранний час не было. Дарья поставила чайник, сняла халат с крючка, но вместо обычных дел остановилась возле нижнего ящика, где хранились препараты и простые диагностические средства. Она уже знала, что ищет, хотя до последней минуты убеждала себя, будто всего лишь хочет исключить очевидное.
Две полоски проявились быстро и ярко. Дарья сидела на краю кушетки, держа тест обеими руками, а за тонкой перегородкой всё громче свистел забытый чайник. В памяти звучал голос Савелия Даниловича, сказавшего о защите раньше, чем она сама узнала, что внутри неё зародилась новая жизнь.
Она стала мысленно отсчитывать недели и поняла, когда это могло произойти. Вместе с расчётом пришло ясное чувство: речь уже не о неопределённом будущем, которое они с Виктором когда-нибудь обсудят, а о ребёнке, существование которого отныне невозможно отменить в её сознании. Радость не была безоблачной, страх тоже не был единственным — оба чувства теснились рядом.
Дарья положила ладонь на живот, ещё совершенно плоский, и впервые сделала внутренний выбор. Она не знала, как отреагирует Виктор, как скажет матери и что подумает деревня. Но слова знахаря о защите неожиданно стали для неё не пророчеством, а обязанностью беречь того, кто пока целиком зависел от неё.
До обеда она принимала людей, измеряла давление, заполняла карточки и отвечала на привычные вопросы. Внешне ничего не изменилось, только пальцы время от времени касались кармана халата, куда она убрала тест. Каждый раз Дарья ощущала одновременно страх, нежность и странную, ещё не освоенную ответственность.
После смены она поехала в город. Адрес квартиры, которую Виктор называл своей, Дарья знала из его рассказов, хотя прежде он ни разу не предлагал ей прийти. На лестничной площадке она нажала кнопку звонка и услышала за дверью неторопливые шаги, затем паузу возле глазка и только потом щелчок замка.
Виктор выглядел человеком, которого застали врасплох, но быстро вернул лицу приветливое выражение. Он обнял Дарью, спросил, почему она не предупредила, и пригласил на кухню. В квартире пахло свежим кофе и едва различимыми женскими духами; от этого запаха в груди у неё на мгновение стало тесно.
Она заставила себя не делать выводов. Виктор достал две чашки и налил воду в чайник, а Дарья размотала шарф. Увидев розовые полосы вдоль её ключиц, он замер так резко, что вода плеснула на стол.
Дарья рассказала обо всём, что случилось после их прогулки: о незнакомой попутчице, внезапной тошноте, сужавшемся зрении, беспомощности врача и ночном визите старого знахаря. Когда она дошла до печи и ожогов, лицо Виктора стало серым. Он поставил чайник на середину стола, хотя тот ещё не успел закипеть.
«Я понятия не имел, — быстро произнёс он. — Клянусь, Даша. Просто увидел эти бусы дома, решил, что они красивые и тебе понравятся». Объяснение прозвучало уверенно, почти подготовленно, но Дарья услышала лишь одно слово.
Слово «дома» тревожило сильнее всего. Значит, где-то в той части жизни Виктора, которую он скрывал от неё, находилась чужая шкатулка с украшением, заставившим незнакомую женщину бежать за автобусом и что-то шептать над тёмными бусинами.
Виктор взял её за руку и снова повторил, что не виноват. Дарья могла потребовать показать спальню, спросить, кому принадлежит шкатулка, и назвать запах духов, витавший в прихожей. Вместо этого она сказала, что верит ему, потому что другая правда потребовала бы немедленно разрушить всё, на что она надеялась последние месяцы.
О беременности Дарья тогда не сообщила. Виктор говорил о любви, гладил её пальцы, а она кивала и смотрела на чайник, оставленный посреди стола. Человек, по-настоящему живущий в этой квартире, не должен был забыть, где у него стоит плита, но Виктор словно боялся повернуться к ней спиной и отнести чайник на место…
