Собака настойчиво тянула хозяина к мусорным контейнерам, пока он не заметил там нечто странное

Я читал заключение в кабинете у Руденко и один вопрос всё-таки задал. Не как процессуальное лицо — как человек, которому надо понять:

— Оксана Олеговна. Она перерезала провода. Заранее. Она выбирала время между соседями.

— Она двенадцать лет держалась после предыдущего эпизода. Это как совмещается?
— Это не нужно совмещать, Андрей Сергеевич. Это одно и то же.

Руденко говорила без снисхождения, что я в ней ценил. Хитрость не противоречит бреду.

— Бред диктует и осторожность тоже. Она не скрывала преступления в вашем смысле. Она защищала свой мир от вторжения.

— Квартира — последнее, что у неё оставалось своим за 44 года. Муж стал в этом мире чужим. Жилец распоряжался.

— Галина Степановна потребовала, чтобы Гнатюк ушла из квартиры, куда пустила её пожить. А Гнатюк восприняла это так: пришли отбирать её дом и выдать её тем, кто ходит. Она не выгоду извлекала, Андрей Сергеевич.

— Она оборонялась. По-своему страшно, но оборонялась. Вы всё мерите меркой здорового расчёта, а этой меркой её не измерить.

Я ушёл от неё с черновиком ходатайства о повторной экспертизе в портфеле. Я его набросал заранее. По старой привычке дожимать всё, что шевелится.

Вечером я перечитал заключение ещё раз. 40 страниц. Вместе с историей госпитализации.

Трижды за жизнь. Первый раз ещё при муже. Ходатайства я из портфеля не достал.

Утром отдал секретарю черновик в измельчитель и вынес постановление о направлении дела в суд для применения принудительных мер медицинского характера в предусмотренном законом порядке. Суд занял неполный час. Последние числа декабря.

Районный суд. Заседание закрытое. Я. Полищук от прокуратуры.

Кириленко. Эксперт от комиссии. Конвой.

Гнатюк доставили из стационара. Она сидела с защитником. В том же тёмном платье, что при задержании.

Спина всё так же не касалась спинки скамьи. Слушала внимательно, как слушает доклад младшего персонала. Один раз попросила слово и спросила у судьи, вернут ли ей тетради и кто в её отсутствии платит за квартиру.

Про Галину Степановну она не спросила ни разу. Ни в тот день, ни раньше, ни на одном допросе. Для неё этой темы больше не существовало.

Угроза была устранена. Мир восстановлен. Я к декабрю читал её уже именно так.

И лучше бы не читал. Постановление огласили под вечер. Освободить от уголовной ответственности в связи с тем, что в момент совершения общественно опасных деяний она находилась в состоянии невменяемости.

Применить принудительную меру медицинского характера: принудительное лечение в медицинской организации, оказывающей психиатрическую помощь в стационарных условиях специализированного типа с интенсивным наблюдением. Соответствующий пункт уголовного законодательства. Без заранее установленного срока.

До выхода из опасного состояния, которого, по осторожным словам Руденко, ждать не приходится. В кино в таком месте гремит музыка. У нас был коридор суда, гардероб и Марченко Елена Викторовна на скамейке у окна, в пальто, с сумкой на коленях. «Это всё?» — спросила она.

— Всё, — сказал я. — Лечение назначено без заранее установленного срока. Когда её состояние позволит выйти, неизвестно.
— Тётю Галю в сентябре похоронили, — сказала она, глядя не на меня, а в окно.

— Рядом с дядей. Народу пришло полдвора. Её ведь весь район знал, она уколы на дому делала.

— Спасибо вам. Вы не думайте, я понимаю. Посадить её было нельзя.

— Я не за месть. Я только не понимаю, как же так? Она ведь рядом жила. Сорок лет рядом…