Собака настойчиво тянула хозяина к мусорным контейнерам, пока он не заметил там нечто странное

Отвечать на «как же так» я не стал, потому что честный ответ у меня был только один, и произносить его вслух я не собирался. Он касался не её. Он касался меня.

Лидии Григорьевне я сообщил сам, как обещал себе ещё в июле. Поднялся, придержал тяжёлую дверь подъезда, пока она возилась с ключами. Она теперь ходила медленно, за полгода постарев на десять лет.

За чаем, от которого нельзя было отказаться, она выслушала про суд и спросила почти то же, что Марченко, только по-своему:
— Выходит, и виноватых нет?
— Виновная есть, Лидия Григорьевна. Наказания нет.

«Так бывает, когда болезнь старше вины». Она подумала и сказала: «Галя бы её пожалела».

Я промолчал. Галина Степановна её и пожалела. Пустила пожить.

На этом месте я свой чай допил и стал прощаться, потому что дальше в этом разговоре мне делать было нечего. Раисе Николаевне в том городе я позвонил из кабинета вечером. Сказал, как есть.

«Эпизод доказан, виновная установлена, направлена на принудительное лечение без заранее установленного срока. Где лежит Владимир Николаевич, установить не удалось и, скорее всего, не удастся уже никогда». Она помолчала и ответила:

«Но хоть имя его теперь в бумагах правильно стоит, а то 12 лет — „выбыл в неизвестном направлении“». Поблагодарила. За что, не знаю.

С этим звонком закрылась самая старая строка дела, и закрылась она так, как закрывается большинство старых строк. Без могилы, без точки, на одной правильной записи в бумагах. А дальше наступил январь, и я сделал несколько вещей, которые не входили ни в один план следственных действий.

Я забрал у Кравченко журнал обращений по его участку, толстую тетрадь, куда годами ложились жалобы на странных жильцов. Кто стены царапает, кто по ночам стучит, кто грозит соседям с балкона. Кравченко отдал, не спрашивая, только уточнил, надолго ли.

Я сидел над этой тетрадью два вечера, выписал три адреса и по всем трём проехал сам, ногами, с участковым. Две квартиры оказались обычным стариковским горем, которому нужна соцзащита, а не мы. По третьей я официально направил письмо в диспансер, с контролем исполнения.

Может, впустую. А может, где-то на восьмом этаже сейчас живёт чей-то будущий эпизод, и его можно будет предотвратить письмом. Дорошенко я поставил задачу, которую опер не любит.

Поднять по нашему кварталу отказные материалы и прекращённые разыскные дела по одиноким пропавшим за 15 лет. Не потому, что я верил дневникам, а потому, что больше не верил спискам, в которых всё сходится. Два материала из поднятых возобновили.

Один из этих материалов позже дал результат, не имевший отношения к Гнатюк. Нашли человека, 12 лет числившегося пропавшим, живым, в области. В отчётности это легло красивой строкой.

Мне было всё равно, какой строкой это легло. И ещё одно, о чём в отделе не знает никто. Папку с обходными листами по третьему подъезду я не сдал в архив с делом.

Она лежит у меня в сейфе. Сверху — лист по восьмому этажу. И на нём мой почерк от 22 июля.

Гнатюк Людмила Васильевна, пенсионерка, проживает одна. Соседку видела в воскресенье вечером, уточнить. Со странностями.

Передать участковому. 22 июля я стоял на пороге её квартиры. Она была босая.

Спрашивала, почему воду ей считают как за двоих. И говорила, что всё слышит. Пахло хлоркой.

Я записал: «Со странностями». Отдал строку участковому. И поехал искать вахтовика с судимостью.

Весной 2016 года мне расписали разбой с трупом на одной из городских улиц. Фигурант нарисовался в первые же сутки.

Судимый, пьющий, с конфликтом и без алиби. Удобный, как расписание электричек. Оперы, весёлые, привезли его, принимая за готового фигуранта.

Кличку ему я давать не стал. Взял лист, написал сверху «Версии» и вывел в столбик три строки. Фигурант, окружение потерпевшего, улица.

По каждой строке назначил исполнителя и срок. Работу начали не с первой, а со второй. Судимый, кстати, оказался ни при чём.

Взяли по третьей строке. На той улице я с тех пор бывал не раз. Район наш, дела идут.

Дом 10, корпус 4, стоит как стоял. В третьем подъезде над козырьком висит новая наружная камера. Провод убран в металлический рукав.

Тапочник сделал по уму. Окно 104-й квартиры тёмное, счета за неё платит опека. Галину Степановну Бойко в этом дворе до сих пор поминают добром.

Она полвека ставила здешним детям прививки и уколы. И двор ей это помнит. А про то, как женщина 68 лет носила груз мимо работающей камеры в белой хозяйственной сумке в клетку и в эмалированной кастрюле, я рассказываю теперь молодым следователям в одном-единственном месте.

Там, где учу их перечитывать собственные обходные листы. Слово в слово. Особенно те строки, которые кажутся им безобидными.