Собака настойчиво тянула хозяина к мусорным контейнерам, пока он не заметил там нечто странное

— Я как раз у неё была. «Пожалеете», а дальше что? Да ничего, ушёл. Потом за вещами приходил, уже трезвый.

Тихо забрал и уехал. Но ведь говорил же. Про племянницу я спросил отдельно.

— Кто у Галины Степановны из родных?
— Одна племянница, Елена, дочка покойной сестры. Живёт в другом городе, работает в магазине. Навещает редко, но на праздники приезжает.

— Больше никого. Муж умер давно, детей не было. Медсестрой она всю жизнь проработала в детской поликлинике.

— Её полрайона помнит. Она уколы на дому делала полвека. У неё весь подъезд как родня.

Уходя, я поднял с пола её очечник. Он свалился со стола, когда она вставала. И подал ей.

Она сказала спасибо и спросила то, что боялась спрашивать весь разговор: «Это ведь не она там? У 12-го дома?»

— Личность не установлена, Лидия Григорьевна. Если будет ясность, я вам сообщу.

Лично. Врать «нет-нет, что вы» я не стал. Такой женщине врать, себя не уважать.

Она поняла моё молчание правильно. И заплакала уже за закрывающейся дверью. Тихо, чтобы я не слышал.

По учётам Остапенко Роман Петрович, 41 года, встал в мою схему как родной. Судимость. Кража.

Отбыл, освободился. Работает вахтами на стройке в другом городе. Зарегистрирован в области.

В городе фактически не живёт. То у работодателя, то по углам. Про себя я уже звал его вахтовиком.

Картинка складывалась сама, без усилий. Судимый, пьющий, знал квартиру, знал хозяйку. Имел конфликт.

И слово «пожалеете»? При свидетеле. Таких дел я закрыл десятка два. Схема была понятная, как расписание электричек.

Приехал, пошёл требовать или просить. Слово за слово, дальше паника, ванная, инструмент, кусты. Всё бытовое, всё грубое.

Как раз то, что лежало у нас по четырём точкам квартала. Ориентировку в тот город я отправил до обеда. Установить местонахождение, опросить, проверить перемещение с 18 по 21.

Дорошенко созвонился с тамошним уголовным розыском. Те обещали к завтрашнему дню. Мне хотелось, чтобы вахтовик оказался на месте и начал юлить.

Юлящих я умею разворачивать лицом к делу. После обеда пошли по третьему подъезду. 36 квартир.

Панельная девятиэтажка. Домофон. Лифт.

Со мной Кравченко. Жильцов он знает, ему открывает. Восьмой этаж.

103-я. Бойко. Напротив.

Дверь в дверь. 104-я. 103-ю звонили долго.

За дверью? Ничего. Опечатать. Завтра вскрывать по постановлению.

Со слесарем и понятыми. Это я решил ещё на лестнице. 104-я? За дверью сначала долго слушали.

Было так же ясно, как слышишь шаги. По тишине особого качества. Потом два замка.

Цепочка. И в щель на нас посмотрела пожилая женщина. Посмотрела спокойно.

Сняла цепочку. Открыла. «Слушаю вас».

Хозяйке было под 70. Стояла она так, как в моём детстве стояли учительницы у доски. Спина прямая.

Подбородок вверх. Руки сложены. Босая.

На вид обычная пенсионерка из панельного дома. Халат, седина, очки. Босые ступни на паркете я отметил.

И списал на возраст. В квартире за её спиной пахло хлоркой. Сильно.

Как в процедурном кабинете. Я представился. Назвал отдел.

Она назвалась в ответ полностью. С расстановкой. Как диктует анкету.

Гнатюк Людмила Васильевна. И добавила без моего вопроса: «Вы по поводу того, что у 12-го дома нашли».

— Я видела, как вы вчера ходили. Вы ходили не так, как ходят просто так.
— Людмила Васильевна, скажите, пожалуйста, когда вы в последний раз видели вашу соседку из 103-й квартиры?

— Галину? В воскресенье. Она приходила ко мне ужинать.

— Посидели, поговорили. Она ушла, я легла спать.
— В котором часу ушла?
— Поздно.

— Я не смотрела. У меня, знаете, время другое. Я ночью не сплю.

— Я слушаю.
— Что слушаете?
— Всё, — сказала она ровно.

— За мной ходят. Ночью особенно. Вы из органов.

— Вы должны знать, кто. Я писала. Мне не отвечают.

За стеной её прихожей загудел и лязгнул лифт. Восьмой этаж. Квартира у лифтовой шахты.

Ходит. Конечно ходит. Круглые сутки.

Вверх и вниз. Весь дом. Я тогда так и подумал дословно.

Лифт у неё за стеной. Вот и ходит. Удобная мысль.

Быстрая. Я вообще быстро думал в тот день.

— И вот ещё, — сказала она, не дав мне задать следующий вопрос.

— Раз вы пришли. Разберитесь, почему мне считают воду как за двоих. Я одна живу.

— Одна. А счёт как за двоих. Я ходила в контору.

«Мне там улыбаются. Вы можете запросить? У вас полномочия». Я пообещал передать вопрос в управляющую компанию.

Она посмотрела на меня с сомнением. Так смотрит на обслугу, которая обещает перезвонить. Потом, без перехода, легко:

— А раньше я бы с вами по-другому говорила. Я всю жизнь с людьми работала. Международный туризм.

— Международная гостиница. Немецкий. Английский.

— У меня память на лица профессиональная. Ваше лицо я запомнила ещё вчера. Из окна.

Про себя я тут же окрестил её переводчицей. Кличка села как влитая. Выучка, спина, поставленный голос.

И поверх всего этого — возрастная блажь на прослежку и воду. На лестничной площадке я записал в обходном листе напротив 104-й квартиры. Гнатюк Людмила Васильевна.

Пенсионерка. Проживает одна. Соседку видела в воскресенье вечером.

Уточнить. Со странностями. Передать участковому.

Кравченко глянул через плечо и подтвердил вполголоса:

— Она всегда такая. На неё жалобы который год. Стены в подъезде царапает. В чужие замки чем-то лазит. И может босиком к мусорке ходить…