Собака постоянно сторожила малыша, словно чувствовала то, чего взрослые не замечали

— Конечно.

Когда Мария натягивала на себя куртку поверх домашней футболки, Елена Сергеевна подошла и положила ей руку на плечо.

— Маша, может, я поеду? Ты сама еле стоишь.

Мария вздрогнула от этого прикосновения. Герда, сидевшая рядом, тихо заурчала.

Фельдшер посмотрела на собаку.

— Красивая. Только не берите с собой, понятно.

— Понятно, — хрипло сказала Мария.

Герда смотрела на нее так, будто понимала каждое слово. Когда дверь закрывалась, овчарка вдруг протиснула морду в щель и коротко, жалобно заскулила. Мария на секунду вернулась, опустилась на корточки и коснулась лбом ее лба.

— Я вернусь. Слышишь? Я вернусь с ним.

В больнице пахло хлоркой, железом и вареной гречкой. Мария сидела на жестком стуле в приемном отделении, пока Артема осматривали за ширмой. В ушах шумело. На коленях лежала его маленькая шапочка с ушками. Она гладила ее большим пальцем, пока ткань не стала влажной.

Дмитрий приехал следом, уже без матери. Сел рядом. Между ними оставалось расстояние в полстула, но казалось — пропасть.

— Мама осталась дома, — сказал он. — С Гердой.

Мария резко подняла голову.

— Зачем?

— А что ей делать? Квартира открыта была. Я потом поеду.

— Дима, не оставляй ее с Гердой.

Он устало закрыл глаза.

— Мария, сейчас не до собаки.

— Не до собаки, — повторила она тихо. — Ты прав. Сейчас до нашего сына.

Дверь открылась. Врач, молодой мужчина в очках, вышел с планшетом.

— Родители Артема Коваленко?

Они вскочили одновременно.

— У ребенка выраженная сонливость, эпизод нарушения дыхания. Пока стабилизировали. Нужно наблюдение и анализы. Скажите точно, что давали за последние сутки. Капли? Смесь? Чай? Какие-нибудь препараты?

Мария замотала головой.

— Только капли от колик. Как назначили. И смесь один раз ночью, потому что молока не хватало.

— Кто готовил смесь?

Мария открыла рот и замерла.

Ночью смесь готовила Елена Сергеевна.

Это было около трех. Мария почти не держалась на ногах после четырех часов плача. Свекровь, ночевавшая у них «чтобы помочь», вышла на кухню в своем темно-синем халате и сказала: «Ложись хоть на двадцать минут, я разведу». Мария тогда была благодарна до слез. Герда стояла в дверях кухни и скулила, не пуская Елену Сергеевну к детской. Свекровь еще раздраженно сказала: «У нее что, приступ ревности?»

— Маша? — Дмитрий тронул ее за локоть.

— Смесь готовила твоя мама, — сказала она.

Он напрягся.

— И я тоже давал. Не начинай.

Врач поднял глаза.

— Нам нужно знать всех, кто кормил ребенка. Это не обвинение. Просто факт.

Дмитрий стиснул зубы.

— Моя мама готовила смесь, я дал бутылочку. Все было нормально.

— Бутылка осталась дома?

— Да, наверное, — сказала Мария.

— Не мойте ее. И упаковку смеси тоже сохраните. Мы возьмем анализы, но бытовые источники тоже важны.

Мария кивнула. У нее появилась странная ясность, холодная и острая. Не мойте бутылку. Сохраните упаковку. Она повторяла эти слова про себя, пока их переводили в палату.

Ночь прошла без сна. Артем лежал в маленькой больничной кроватке под лампой, на ручке — катетер, к щеке приклеен датчик. Каждый писк аппарата заставлял Марию подскакивать. Дмитрий сидел у окна, уронив голову на руки. Они почти не разговаривали.

Около пяти утра он сказал: