Собака постоянно сторожила малыша, словно чувствовала то, чего взрослые не замечали

— Да, — сказал Дмитрий глухо. — Я дал. Чтобы помогала.

— Когда?

— Через неделю после выписки.

Мария повернулась к нему. Она не знала. Думала, Елена Сергеевна приходит тогда, когда Дмитрий открывает или когда она сама звонит в домофон. В горле поднялся горький ком.

— Ты дал ей ключи и не сказал мне?

Он провел ладонью по лицу.

— Я думал, так легче будет.

— Кому?

Он не ответил.

После беседы сотрудница предупредила, что до выяснения обстоятельств ребенку лучше находиться под наблюдением, а дома придется обеспечить ограничение доступа посторонних и убрать все лекарства. Это прозвучало не как угроза, а как тяжелая необходимость. Мария кивала, хотя каждый кивок давался с трудом.

На третий день Артему стало заметно лучше. Он проснулся голодным и заплакал уже по-настоящему — сердито, требовательно. Мария плакала вместе с ним, пока кормила. Дмитрий стоял у окна, спиной к ней. Потом подошел, осторожно положил ладонь сыну на спинку. Артем замер на секунду, потом снова задвигал губами.

— Прости, — сказал Дмитрий.

Мария не сразу поняла, кому он это говорит.

— Его или меня?

— Обоих.

Она смотрела на него снизу вверх. В глазах у него была такая растерянность, что злость в ней на миг ослабла, но не исчезла. Не могла исчезнуть сразу. Слишком много было сказано. Слишком быстро он поверил не ей.

— Я пока не знаю, что делать с твоим «прости», — сказала Мария.

Дмитрий кивнул, будто ожидал этого.

— Я поменял замки. Татьянин муж помог. Герда дома. Я попросил Татьяну ее кормить.

— Как она?

— Не ест почти. Лежит у детской.

Мария отвернулась, чтобы он не увидел, как у нее задрожали губы.

На четвертый день пришли результаты. В бутылочке и на соске обнаружили следы седативного препарата, не предназначенного для детей. В крови Артема — остаточное количество того же вещества. Доза была небольшой, но для младенца опасной. Врач говорила осторожно, не обвиняя никого напрямую, но каждое слово падало в тишину, как камень.

Дмитрий слушал, сжав кулаки. Мария чувствовала, как у нее холодеют ступни.

— Это могли быть капли? — спросил он.

— Нет. В предоставленном флаконе детских капель такого вещества нет. Но на горлышке бутылочки и внутри соски оно есть. Вероятнее всего, попало туда перед кормлением.

— Перед тем кормлением, которое было ночью, — сказала Мария.

Дмитрий закрыл глаза.

После этого все стало официальным, медленным, мучительным. Появились заявления, объяснения, участковый, повторные вопросы. Никаких мгновенных арестов не было. Елену Сергеевну вызвали для беседы, потом еще раз. Она отрицала все. Говорила, что таблетки были ее, но лежали в сумке; что бутылку она вымыла из заботы; что Мария давно ее ненавидит; что собака агрессивная и могла занести что угодно с пола; что Дмитрий находится под влиянием жены.

Мария узнавала это от мужа обрывками. Он приходил в больницу все более молчаливый. Телефон у него разрывался от звонков матери, тетки Натальи, двоюродного брата Сергея. Родня требовала «не позорить семью» и «не губить мать из-за бабьих подозрений». Кто-то написал Марии длинное сообщение: «Ты еще пожалеешь, когда останешься одна с младенцем и бешеной собакой». Она удалила его, но пальцы потом долго не слушались.

Через неделю Артема выписали домой.

Квартира встретила их тишиной и запахом нового замка — металлическим, чужим. На тумбочке в прихожей лежали старые ключи Елены Сергеевны, которые Дмитрий забрал у нее после скандала. Рядом стояла миска Герды, нетронутая.

Овчарка появилась из детской бесшумно, словно боялась спугнуть. Увидев Марию с ребенком на руках, она застыла. Потом медленно подошла, не прыгая, не виляя бурно, как раньше. Только ткнулась носом в край одеяла и тихо заскулила.

— Герда, — прошептала Мария и опустилась на колени прямо в прихожей.

Собака положила голову ей на плечо. Большая, теплая, пахнущая шерстью и улицей. Мария прижалась лицом к ее шее и впервые за неделю позволила себе заплакать так, как хотелось с самого начала: некрасиво, с хрипом, всем телом. Дмитрий стоял рядом с переноской, не зная, куда деть руки.

С этого дня Герда снова не оставляла Артема ни на минуту.

Она лежала у кроватки, когда он спал. Садилась рядом с пеленальным столиком, когда Мария меняла подгузник. Носом подталкивала ее к комнате, если сын начинал ворочаться. Когда приходила патронажная медсестра, Герда садилась между ней и кроваткой, но не рычала — только следила. Если в подъезде слышались шаги, собака поднимала голову и слушала, пока человек не проходил мимо.

Мария поначалу вздрагивала от каждого звука. Она проверяла замок по пять раз за вечер, нюхала бутылочки после стерилизации, выбросила все смеси и лекарства, даже те, что были закрыты. Ночью просыпалась от тишины и бежала к кроватке, чтобы убедиться: дышит. Дмитрий тоже изменился. Он перестал задерживаться на работе, сам вставал ночью, мыл полы, стирал пеленки. Но между ними все еще оставалась осторожность. Он мог коснуться ее плеча, и она невольно напрягалась. Он это замечал, отводил руку и молчал.

Однажды вечером, когда Артем уснул, Дмитрий поставил на стол две чашки чая. Чай был слишком крепкий, почти черный. Мария села напротив. Герда лежала у детской, положив морду на лапы.

— Я ездил к маме, — сказал Дмитрий.

Мария медленно поставила чашку.

— Зачем?