Собака привела девушку к лежащему без сознания мужчине, а его первые слова после пробуждения заставили её насторожиться
Как будто оба думали что-то свое. И это было нормально. «Расскажите про издательство», — сказал он.
«Зачем вам?» «Хочу знать. Пять дней вы знаете про меня всё. Я про вас ничего».
«Не всё», — возразила она. «Я знаю, что у вас пуля была в спине, что ваш партнёр — предатель и что вашу собаку зовут Граф». «Это немного».
«Это основное», — сказал Андрей. Марина подумала секунду. «Издательство небольшое».
«Художественная литература, современные авторы. Я там три года работала редактором. Работа хорошая была».
«Сократили отдел, я попала под сокращение. Стандартная история, ничего личного. Квартира съёмная».
«Хозяйка решила продавать. Дала месяц». «И человек?» «И человек», — подтвердила она.
«Хотя это последнее в списке по значимости, если честно». Андрей кивнул, без комментариев. Без «бывает» и «всё наладится».
Просто принял как факт. Марина снова это отметила. «Вы сами читаете?» — спросила она.
«Редко. Некогда». «Что читали последнее?» Он подумал.
«Что-то про управление в условиях неопределённости». «Деловая литература. Понятно».
«Это плохо?» «Нет. Просто понятно». Что-то в ее интонации его зацепило.
Она видела по глазам. «Вы так говорите, как будто деловая литература — это диагноз». «Не диагноз».
«Просто люди, которые читают только про управление, часто не понимают, почему другие люди поступают нелогично». «Кравченко поступил нелогично?» «С точки зрения человеческой — да. С точки зрения испуганного человека, которого вот-вот разоблачат, вполне логично».
Андрей смотрел на неё. «Вы думаете, он испугался?» «Я думаю, он запаниковал. Это разные вещи».
«Испуг — это реакция. Паника — это когда реакция отключает мышление. Он не просчитал, что будет потом».
«Что вас найдут. Что будут вопросы. Он просто хотел, чтобы проблема исчезла».
«Откуда вы это знаете?» «Я три года редактировала чужие истории, — сказала Марина. — Люди, в общем, везде одинаковые». Андрей помолчал, глядя в окно.
«Значит, он испугался и запаниковал». «Скорее всего». «Это не делает его менее виновным». «Нет», — согласилась она.
«Не делает». Ближе к полудню пришла бабушка. Принесла обед.
Поставила на тумбочку. Посмотрела, что Андрей сидит. «Молодец», — сказала она просто.
«Марина считает иначе». «Марина молодая, — отрезала бабушка. — Сидеть полезно».
«Лежать можно залежаться». «Коваль сказал: неделя», — повторила Марина третий раз за день.
«Коваль в городе», — сказала бабушка. «А я здесь». Она ушла.
Андрей посмотрел на Марину с видом человека, только что выигравшего несложный, но приятный спор. «Не надо так смотреть», — сказала Марина. «Как?» «Вот так».
Он убрал выражение с лица, но убрал с некоторым усилием. Это было заметно. Вечером, когда она принесла последние на сегодня таблетки, он сказал:
«Марина». «Да». «То, что вы рассказали про работу и квартиру».
«Это не должно было так закончиться». «Ничего не закончилось, — сказала она. — Всё только перестроилось».
«Это мужественная точка зрения». «Это единственная рабочая точка зрения. Мужество тут ни при чём».
Она взяла блокнот с тумбочки и пошла к двери. «Спокойной ночи, Андрей». «Спокойной ночи».
Она вышла. В коридоре остановилась на секунду, прислонилась плечом к стене. За эти пять дней что-то изменилось.
Не в нем, не в ней отдельно, а в пространстве между ними. Она не стала это называть. Просто отметила и пошла на кухню.
На седьмой день Коваль позвонил сам. Андрей был в это время в горнице. Уже не лежал.
Сидел у окна на стуле, что бабушка Галина одобрила, а Марина приняла как свершившийся факт. Телефон лежал на подоконнике. Марина как раз меняла повязку.
«Возьми», — сказал Андрей. «Вы сами можете». «Руки заняты».
«Вашими стараниями». Она взяла телефон, нажала на прием и поднесла к его уху, придержав. «Слушаю», — сказал Андрей.
Коваль говорил минуты три. Андрей в основном отвечал коротко. «Да, нет, понял, хорошо».
Потом попросил убрать телефон. «Что?» — спросила Марина. «Говорит, можно вставать».
«Дренаж снять. Через три дня контрольный осмотр в городе». Три дня, три дня.
Она домотала повязку, закрепила. Потом аккуратно потянула дренажную трубку. Андрей не дернулся, только чуть задержал дыхание.
Всё вышло чисто. «Готово», — сказала она. «Спасибо».
Это спасибо прозвучало иначе, чем все предыдущие. Она не стала разбираться почему. Убрала инструменты, сняла перчатки.
«Через три дня уедете?» «Да. Мне нужно быть в городе. Совет директоров — через пять дней после того, как я уеду отсюда».
«Значит, через восемь дней». Она посчитала автоматически. «Вы готовы к нему?» «Нет».
Он сказал это без паники, спокойно. «Но у меня есть три дня, чтобы подготовиться». «Здесь?» «В деревне, без документов?» «Документы мне привезут».
«Я договорился вчера». Марина посмотрела на него. «Значит, люди знают, где вы».
«Один человек, которому я доверяю». «Вы были уверены в Кравченко восемь лет». Это вышло резче, чем она хотела.
Андрей не обиделся или сделал вид, что не обиделся. «Был уверен. Теперь не уверен ни в ком».
«Но этот человек — другое. Он юрист, работает на меня лично, не на компанию. У него нет точки пересечения с Кравченко».
«Хорошо», — сказала Марина. Значит, три дня. Она не знала, почему повторяет эту цифру.
Три дня, и он уедет. Это было логично, правильно, так и должно быть. Она приехала к бабушке, нашла раненого, выходила его…
