Студентка уехала за любимым в Афганистан, не подозревая, насколько тяжёлой окажется её новая жизнь
— Все хорошо, маленький.
Он уже хуже понимал ее родные слова. Местный язык вытеснял все остальное. Но интонацию он понимал.
После третьей попытки она долго не думала о четвертой. Не потому, что смирилась. Просто тело требовало одного: пережить сегодняшний день. Потом следующий. Потом еще один.
А потом новая власть окончательно изменила жизнь вокруг.
Когда радикальные отряды взяли столицу, новость дошла до селения быстро. Мужчины обсуждали ее у молитвенного дома, спорили, возвращались возбужденные, говорили громко. Ирина сначала не понимала, что это значит именно для нее. Власть в стране и раньше менялась, война давно стала фоном. Может быть, и эти пройдут.
Они не прошли.
В течение нескольких недель женщины почти перестали выходить за пределы двора без сопровождения мужчин. Раньше запрет был жестким, но не всегда абсолютным. Теперь он стал правилом, за нарушение которого наказывали публично. Ирина не видела этого своими глазами, но слышала достаточно, чтобы поверить.
Данияла отправили в религиозную школу. Ему было восемь. Ирина замечала, как он меняется не сразу, а понемногу. Становится молчаливее, строже, осторожнее. Однажды он сказал ей на местном языке:
— Женщине нельзя громко говорить на улице.
Она спросила:
— Кто тебе это сказал?
— Учитель.
Ирина промолчала. Внутри что-то треснуло без звука. Так ломаются вещи, которые давно держались на последней нитке.
Самир умер в декабре 1999 года. Болезнь легких, годы курения, горный воздух, отсутствие нормальной медицины. Он угасал несколько месяцев. Ирина ухаживала за ним не потому, что любила, а потому, что так было положено.
Когда он умер, она ждала от себя хоть какого-то чувства: облегчения, злости, горя. Не нашла ничего. Только пустоту.
Мужчина, за которым она когда-то села в самолет, за эти годы стал почти призраком. Его смерть не вернула ей свободу.
Наоборот, братья собрались и решили: она останется в доме. Не как жена, а как лишняя работница, которую проще держать рядом, чем выпускать наружу. Если она уйдет, могут возникнуть вопросы. Что расскажет? Кому? Где окажется?
При новой власти контролировать ее стало даже легче. Сама жизнь превратилась в надзор.
К тому времени Ирина уже одевалась, как все местные женщины: закрытая одежда, покрытая голова, опущенный взгляд. На местном языке говорила почти свободно, с легким акцентом, который замечал только внимательный слух. Чужой человек, встретив ее на улице, не понял бы, что она когда-то жила совсем в другом мире.
Это и спасало, и запирало ее.
Спасало — потому что военные новой власти не видели в ней иностранку.
Запирало — потому что никто снаружи не мог узнать в ней пропавшую студентку.
Даниял взрослел и отдалялся. В двенадцать, тринадцать, пятнадцать лет он уже жил по правилам того мира, который Ирина воспринимала как клетку. Она продолжала говорить с ним на родном языке, но все реже. Он смущался, отворачивался, иногда просил:
— Не надо.
Не из злобы. Из неловкости. Его друзья не знали, кто его мать. Он, кажется, и сам хотел об этом забыть.
Однажды вечером, когда ему было около тринадцати, он сел рядом с ней и спросил:
— Мама, ты хочешь домой?
