Сын каждый раз боялся поездки к бабушке, но Надя слишком поздно поняла, что это были не капризы.
— Я сделала то, что должна была. Потому что вы не справлялись. Потому что ребенок у вас чахнет, а вы не видите. Я бабушка, я вижу, я знаю, как надо. Тридцать два года…
Виктор нажал отбой. Положил телефон на тумбочку.
Надя смотрела на его лицо. Оно менялось медленно, как кадры в замедленной съемке: сначала растерянность, потом понимание, потом что-то похожее на стыд — тяжелый и мутный, как осадок на дне.
— Она не хотела навредить, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Она правда думала, что помогает.
Надя не ответила. Подошла к кровати Артема, поправила одеяло. Мальчик спал, дыхание стало ровнее, лицо чуть порозовело от капельницы. Маленькие пальцы разжались во сне — расслабленно, спокойно, как будто он наконец-то чувствовал себя в безопасности.
— Она думала, что помогает, — повторила Надя, не оборачиваясь. — А он два года мучился. Два года говорил мне, что не хочет к бабушке. Два года я возила его туда, потому что ты говорил: «Не накручивай», «Мама знает», «Конституция слабая». Два года, Виктор.
Он молчал. Распечатка анализов лежала на коленях, помятая по краям.
За дверью палаты кто-то прошел: шаги, скрип каталки, приглушенный голос медсестры. Обычное утро в больнице. Обычная чужая жизнь за стенкой, которая шла своим чередом, пока здесь, в маленькой палате с двумя кроватями, разваливалось все, что шесть лет называлось семьей.
Надя села на стул рядом с сыном. Положила руку ему на грудь, почувствовала, как бьется сердце: ровно и спокойно. Закрыла глаза.
Она не плакала. Было не до слез.
Слезы — это когда болит. А сейчас внутри была не боль. Была ясность. Та самая, холодная и трезвая, которая пришла к ней в пятницу на кухне и теперь заполнила все пространство — от горла до ребер.
Ясность, что обратно не будет.
Что воскресные обеды закончились.
Что темный флакон без этикетки — последнее, что связывало ее с прежней жизнью, где нужно было молчать, терпеть и считать до десяти.
Она открыла глаза и посмотрела на Виктора. Он сидел, опустив голову, руки свисали между колен. Не плакал, нет. Виктор никогда не плакал. Но что-то в его позе было сломанным, как балка в конструкции, которая выглядит целой, но уже не держит вес.
— Я заберу Артема, как только выпишут, — сказала Надя. — Поеду к маме. Мне нужно время, чтобы все обдумать. Но одно я знаю точно: к Галине Петровне мы больше не поедем. Никогда.
Виктор поднял голову. Посмотрел на нее, и впервые за шесть лет Надя увидела в его глазах неспокойствие, неуверенность — не ту отстраненную ровность, за которой он прятался от всего неудобного. Она увидела человека, который понял: стена, на которую он опирался всю жизнь, оказалась не стеной, а ширмой. И за ширмой не было ничего, на что можно опереться.
— Надя…
— Не сейчас, Вить. Не сейчас.
Она отвернулась к Артему, положила голову рядом с его головой на подушку, почувствовала его дыхание — теплое, сонное, живое.
И подумала, какое счастье, что тот врач, та молодая женщина с пучком на затылке, задала правильный вопрос.
Один вопрос.
«Он что-то принимал регулярно?»
Простой вопрос, который за эти два года не задал ни один педиатр в клинике. Или, может, мог бы задать, но не задал.
А она спросила.
И этот вопрос, произнесенный в приемном отделении в три часа ночи, изменил все.
Из больницы Артема выписали через четыре дня.
За это время Надя спала урывками на стуле рядом с его кроватью, положив голову на край матраса. Ела то, что приносила буфетчица: остывшую кашу, легкий бульон, хлеб с маслом…
