Сын каждый раз боялся поездки к бабушке, но Надя слишком поздно поняла, что это были не капризы.

И ей было страшно. Не за себя. За то, что семья, которую она шесть лет держала на плаву, рассыплется от одного вопроса.

В пятницу вечером Надя решилась.

Дождалась, пока Артем уснул, выключила телевизор и села напротив Виктора, который просматривал чертежи на ноутбуке.

— Вить, я хочу поговорить.

— Слушаю.

— Я не хочу в воскресенье ехать к твоей маме.

Он не поднял головы. Пальцы продолжали двигать изображение на экране: увеличивали, поворачивали, сдвигали.

— Почему?

— Потому что Артему каждый раз после этих обедов плохо. Каждый раз, Вить. Я засекала. В понедельник он вялый, живот болит. К среде лучше. К пятнице нормальный ребенок. В воскресенье мы едем к Галине Петровне — и все повторяется.

Виктор наконец посмотрел на нее. Медленно закрыл ноутбук, положил руки на крышку.

— Ты хочешь сказать, что моя мать делает что-то плохое моему ребенку?

— Я хочу сказать, что есть закономерность, и я хочу ее проверить.

— Надя. Мама тридцать два года отработала в аптеке. Она заведовала аптекой, к ней люди ходили за советом. Ты думаешь, она не знает, что можно давать ребенку?

— Я думаю, что Артему плохо. И я хочу разобраться почему. Разобраться — это нормально.

— Но обвинять мою мать — это ненормально. Ты просто ее не любишь и ищешь повод ограничить общение. Я это вижу, Надя.

У нее задрожали губы. Не от обиды — от бессилия.

Он не слышал. Не хотел слышать.

Каждый ее аргумент отскакивал от этой стены: «Моя мать знает, что делает». Стена была гладкой, без трещин, без щелей. Виктор построил ее давно и аккуратно, как строил свои проектные конструкции: на совесть, с запасом прочности.

— Вить, я не обвиняю. Я прошу: давай пропустим одно воскресенье. Одно. Если ему не станет лучше, я больше не подниму эту тему. Никогда.

Виктор смотрел на нее несколько секунд. Потом сказал:

— Мама ждет нас в час. Она бульон варит с утра. Если ты не хочешь ехать — не езди. А я с Артемом поеду.

— Я не отпущу ребенка без себя.

— Это и мой ребенок, Надя.

Фраза повисла в воздухе, как трещина на стекле. Не крик, не угроза — просто сухая констатация.

Его ребенок тоже. Его мать тоже.

А Надя будто гостья в этой конструкции. Человек, которого допустили, но могут и не допустить.

Она встала, ушла на кухню, включила воду. Стояла, глядя на струю, и думала: шесть лет. Шесть лет она подстраивалась, молчала, улыбалась, терпела контейнеры с супом и советы про закаливание. Шесть лет считала до десяти, когда свекровь говорила: «Это у него от матери». Шесть лет уговаривала себя, что семья важнее гордости, что Виктор хороший муж, что Галина Петровна просто одинокая женщина, которой больше некуда деть свою любовь.

А теперь стояла у раковины и понимала: все это время она защищала не семью. Она защищала иллюзию, что все нормально.

В субботу Галина Петровна снова позвонила Виктору. Снова при Наде.

— Витенька, я утку достала из морозилки, буду с яблоками запекать. Артемке отдельно картошечку сделаю, мягкую, чтобы животик не болел. И сиропчик его приготовила, свежий.

Надя слышала голос свекрови через динамик: Виктор разговаривал по громкой связи, стоя в коридоре. Голос был мягким, хозяйским. Голос женщины, которая не сомневается в себе ни на секунду.

— Мам, может, не надо сироп? — вдруг сказал Виктор. Негромко, неуверенно, будто проверяя воду ногой. — Надя говорит, ему не нравится.

Пауза. Секунда, две…