Сын каждый раз боялся поездки к бабушке, но Надя слишком поздно поняла, что это были не капризы.

Надя кивнула, улыбнулась, а внутри кольнуло: бегал, потому что воскресенье позади, а до следующего еще шесть дней.

Во вторник вечером Артем попросил добавки за ужином. Надя чуть не расплакалась, так обрадовалась. Положила ему еще гречневой каши с тефтелькой, села напротив, подперла щеку рукой и смотрела, как он ест.

Медленно, аккуратно, но ел. Щеки чуть порозовели.

В среду он смеялся громко, заливисто, когда соседский кот прыгнул на подоконник с той стороны окна и уставился на них круглыми желтыми глазами. Надя слушала этот смех и думала, что нет на свете звука лучше.

К четвергу Артем был почти в норме. Бегал по квартире, просил мультики, утащил из кухни морковку и грыз ее, сидя на полу.

Нормальный пятилетний ребенок. Живой, шумный, с аппетитом.

Как будто и не было ни рвоты, ни температуры, ни его тихого: «Мама, я не хочу к бабушке».

И вот тут Надю впервые по-настоящему царапнуло.

Она сидела на кухне, чистила картошку и прокручивала в голове: понедельник — плохо, вторник — лучше, среда — хорошо, четверг — отлично. И так каждую неделю. Как по графику.

А в воскресенье — обед у Галины Петровны, сироп из темного флакона, и все начинается сначала.

Понедельник — плохо. Вторник — чуть лучше. Среда…

Она отложила нож, вытерла руки о полотенце. Достала телефон, открыла контакты.

Лена — подруга еще со студенческих времен, единственный человек, с которым Надя могла говорить начистоту. Лена работала администратором в стоматологии, жила на другом конце города, растила двоих детей и обладала той прямолинейностью, которая одних людей отталкивает, а других спасает.

Надя набрала ей после девяти, когда Артем уснул, а Виктор ушел в комнату со своим планшетом.

— Лен, ты занята?

— Для тебя — никогда. Что случилось?

Надя рассказала. Не с самого начала, не с подробностями про свекровь и ее контейнеры с супом — Лена все это знала, они обсуждали это десятки раз. Рассказала про закономерность. Про то, как Артем чахнет после воскресений и оживает к четвергу. Про сироп. Про то, как мальчик говорит «я не хочу» и отворачивает голову от ложки.

На том конце было тихо несколько секунд.

Потом Лена сказала:

— Надь, а ты не думала, что дело вообще не в бабушкиных визитах? Не в нервах, не в гостях, а конкретно в том, что она ему дает?

— Лен, она говорит, что это травяное.

— Она много чего говорит. Ты состав видела? Инструкцию? Хоть этикетку?

— Там нет этикетки. Она говорит, сама смешивает.

— Надя, ты себя слышишь?

Надя слышала. И понимала, как это звучит со стороны.

Свекровь, бывший фармацевт, дает внуку жидкость без маркировки, без состава, без дозировки, и все вокруг делают вид, что это нормально. Потому что она тридцать два года в аптеке. Потому что она мать Виктора. Потому что так проще.

— Лена, я не знаю, что делать. Виктор даже слышать не хочет, что его мать может…

— Что может? Навредить ребенку? Надя, я не говорю, что она делает это специально. Может, она правда верит, что этот сироп помогает. Но факт остается фактом: после каждого визита ребенку плохо. Ты обязана это проверить. Не ради скандала. Ради Артема.

Они проговорили еще минут двадцать. Лена советовала взять флакон и отнести в лабораторию, узнать состав. Или хотя бы перестать возить ребенка к свекрови, пока все не прояснится.

Надя соглашалась, кивала, но внутри понимала: и то и другое означало войну.

Войну с Галиной Петровной, а значит, и с Виктором…