Точка невозврата: неожиданный финал одной спасательной операции в глуши!
Агафья появилась из кухни с двумя кружками, поставила одну перед Марьей, и от нее сразу пошел пар, травяной, немного горьковатый. Потом принесла хлеб, нарезанный крупно, и банку с вареньем, темно-красным, почти черным. — Малина прошлогодняя, — сообщила Агафья, открывая банку.
— В этом году еще не варила. Но та еще хорошая. Она говорила в пространство, не глядя на Марью, о том, что лето было дождливое, и малина уродилась меньше, чем обычно, и что река в этом году поднялась выше, чем в прошлом.
Голос у нее был ровный, без той особой интонации, с которой взрослые обычно разговаривают с детьми, которых жалеют. Марья смотрела на варенье. Потом взяла хлеб и начала есть, быстро, без слов, держа кусок двумя руками.
Она не намазывала варенье ложкой, а макала хлеб прямо в банку, и Агафья сделала вид, что не заметила. Где-то в глубине дома тихо тикали часы. Варенье было сладким.
Не приторным, как то повидло, которое давали в детдоме по воскресеньям в крошечных пластиковых стаканчиках, а по-настоящему сладким, с кислинкой, как будто в нем еще оставалось лето. Марья остановилась на секунду. Она вспомнила тот день — не хотела, но вспомнила.
Клавдия Бобровна стояла посреди столовой, и голос у нее был такой, что дети за соседними столами перестали жевать. Марья разбила чашку, нечаянно, просто задела локтем, и Клавдия Бобровна смотрела на нее сверху вниз и говорила: «Ты ничья, понимаешь? Ничья».
«Никому до тебя нет дела, и незачем делать вид, что есть». Марья тогда не заплакала. Она убрала осколки и пошла на урок.
Сейчас она смотрела на банку с вареньем и думала, что за все хорошее рано или поздно приходилось платить. Это был закон, который она усвоила надежнее таблицы умножения. Сначала дают, потом забирают и говорят, что ты сама виновата.
— Документы у тебя есть с собой? — спросила Агафья, не поднимая взгляда от своей кружки. — В детдоме, — сказала Марья. — Понятно, — кивнула Агафья.
— Сбежала сегодня?
