Три ночи подряд волчица приходила к одной могиле, и лесник решил узнать причину её странного поведения.

Он спустился к могиле, чувствуя, как под сапогами расползается размокший грунт. В воздухе смешались запахи сырой глины, хвои и сладковатой тяжести похоронных венков. На кресте болтался материн платок, тот самый, который Ганна Петровна носила ранней весной. Леся, его жена, сняла его со спинки кровати и перед выносом привязала к перекладине. Он тогда хотел остановить её, сказать, что не надо, что лишнее, но слова застряли. Теперь платок дёргался на ветру так, словно невидимая рука трогала его за угол.

Волчица стояла сбоку, почти у осевшей кромки холма. Левое ухо у неё было надорвано, над глазом белел короткий шрам, а на передней лапе тянулась узкая полоска старого рубца. Данило отметил эти детали машинально, ещё не понимая, почему они так цепляют память.

— Уйди, — сказал он уже тише и бросил в зверя ком сырой земли.

Волчица метнулась, но не ушла. Отбежала к соседней оградке, остановилась, обернулась и замерла, тяжело дыша. Смотреть она продолжала не на человека, а на могильный край.

Данило присел и направил фонарь туда, где она рыла. Верхний слой был разбросан по траве. Под ним темнела влажная земля. Между корнями лиственницы тонкой линией уходила узкая трещина. Сначала он решил, что холм просто просел после дождя, но стоило наклониться ниже, как ему почудилось: из щели тянуло слабым теплом, едва заметным среди ночной сырости.

Он замер, потом зло выдохнул и прижал ладонь к земле. Ничего. Только холодная мокрая глина. Данило уже собирался подняться, когда услышал не голос и даже не звук, а слабое глухое касание, будто глубоко под землёй ногтем царапнули дерево. Один раз. Потом снова наступила тишина.

Он медленно поднял голову. Волчица стояла всего в трёх шагах и смотрела прямо на него. В этот миг злость отступила, оставив после себя липкое, неприятное чувство. Данило знал лес. Знал, как ведёт себя голодный зверь, как держится раненый, как бросается волчица, если рядом выводок. Но здесь не было ничего знакомого. Перед ним стояло измученное существо, которое три ночи приходило к человеческой могиле, копало одну точку, слушало землю и не уходило ни от крика, ни от света.

Он воткнул лопату в бок холма. Ладно. Пусть будет так.

Первые пласты поддавались тяжело. Земля пропиталась дождём, липла к железу, падала обратно комьями. Ниже начинались слежавшиеся слои, и каждый удар отдавался в плечо тупой болью. Данило старался брать только сбоку, не трогать середину. Но всё равно внутри неприятно сводило живот. Это была могила матери. Что бы ни оказалось под краем, он сам стоял здесь ночью с лопатой и рыл возле неё.

Волчица не уходила. Она двигалась полукругом, то приближалась, то откатывалась назад, не рыча, с низко опущенной головой. Иногда она вскидывала морду и издавала короткий хриплый звук, не похожий на вой. Скорее, на сдержанный, сорванный стон.

Данило отбрасывал глину до тех пор, пока лопата вдруг не провалилась слишком легко. Под железом исчезло сопротивление, край ямы хрустнул и осел внутрь. Сырая земля сползла вниз, открыв тёмную пустоту между корнями. Из неё пахнуло затхлым теплом. Данило едва успел отскочить, прежде чем ещё один кусок откоса пополз следом.

Из темноты донеслось тонкое, почти сорванное скуление.

Он выругался шёпотом, сел на корточки и посветил внутрь. Сначала в луче блеснула только мокрая глина. Потом шевельнулся крошечный серый комок. Живой. Волчонок лежал боком в узкой нише, придавленный корнями и осыпавшейся землёй. Передние лапы мелко дрожали, мутные глаза были открыты, вся мордочка залеплена грязью. Маленькая пасть раскрывалась без звука, будто сил на писк уже не осталось.

Данило несколько секунд смотрел на него, не веря собственным глазам. Потом медленно обернулся к волчице. Она уже не ходила кругами. Стояла у самого края провала, и от напряжения у неё дрожал бок. Тогда он понял: всё это время она рыла не к покойнице…