Три ночи подряд волчица приходила к одной могиле, и лесник решил узнать причину её странного поведения.

Данило не двинулся. В этом взгляде не было ничего человеческого, и всё же он чувствовал в нём не угрозу. Скорее то тяжёлое безмолвное знание, которое приходит после похорон, когда слова уже ничего не могут исправить, а самое важное остаётся между живыми и мёртвыми несказанным.

Он подошёл к кресту и поправил мокрый, перекрученный платок. Потом взял лопату и принялся засыпать старую яму у лиственницы окончательно: подбрасывал глину, утрамбовывал сапогом, подравнивал кромку, чтобы дождь больше не ел откос. Работал долго и молча. Когда разогнулся и посмотрел в сторону леса, волчицы уже не было.

Следующие два дня посёлок гудел. Одни крутили пальцем у виска и шептали, что Данило после похорон совсем сдал. Другие признавали, что если бы не он, могилу к вечеру действительно могло стащить в овраг. Тарас брал вину на себя и грубо обрывал каждого, кто начинал говорить о дурных знаках. Панасович то молчал, то снова пересказывал случившееся, но уже без прежней уверенности, будто понял не всё и оттого боялся собственных слов.

Леся ничего не расспрашивала лишнего. Только дважды перестирала его куртку, потому что запах сырой земли въелся так глубоко, что не уходил ни от мыла, ни от горячей воды. Сам Данило почти не сидел дома. Проверял откос, таскал камни, укреплял край, забивал колья и каждый раз задерживал взгляд на лесном спуске.

Однажды под вечер он всё же спустился к поваленной сосне. Под корнями было тихо. Данило постоял, не приближаясь. Уже собрался уходить, когда из темноты донёсся короткий слабый писк. Живой. Упрямый. У него дрогнули губы, и улыбка вышла кривой, болезненной, но настоящей…