Твой сын никогда не будет ходить», — с усмешкой сказал профессор бедной матери, забирая деньги за консультацию. Через 10 лет этот врач лежал на операционном столе. Когда хирург снял маску, профессор перестал дышать

В операционной все стало проще и страшнее одновременно. Свет, инструменты, монитор, ровные команды анестезиолога. Здесь не было места прошлому, только тканям, крови, миллиметрам и времени. Артем работал сосредоточенно, почти холодно, как учил Коваленко: сначала сделать необходимое, потом позволить себе чувствовать.

Когда рука у него на секунду задержалась, Коваленко тихо сказал: — Дыши. Ты сейчас не в том кабинете.

Артем кивнул, не отрывая взгляда от операционного поля. Он действительно был не там. Не мальчишка в кресле, не сын испуганной женщины, не человек, которому однажды предложили смириться. Он был врачом, и от этого становилось не легче, а ответственнее.

Операция прошла без осложнений, хотя заняла дольше, чем ожидали. Савчука перевели в палату пробуждения, проверили показатели, передали наблюдение анестезиологу. Артем снял перчатки, выбросил их в контейнер и только тогда почувствовал, как от усталости ломит плечи.

Через полчаса профессор очнулся между сном и явью. Он моргнул, увидел над собой белый потолок, Коваленко, медсестру. Артем, уже без хирургической маски, наклонился ближе, проверяя контакт и движение стоп.

Савчук застыл. Сначала в его лице было непонимание, потом узнавание стало подниматься медленно, как темное пятно. Взгляд скользнул по шраму у виска, по трости у стены, вернулся к глазам. Губы профессора дрогнули.

— Ты… — выдохнул он.

— Операция прошла, — сказал Артем ровно. — Сейчас главное — не двигаться и слушать персонал.

Савчук закрыл глаза, но веки у него дрожали. Он не спросил о ногах, не назвал его по имени, не извинился. Только лежал под ровным светом, беспомощный, как любой пациент. А Артем вдруг понял, что ждал этого лица целую жизнь и не почувствовал радости…