В поезде я помогла мужчине в наручниках, не подозревая, что он оставит мне странную записку

— София, меня зовут Оксана. Я медсестра. Я знаю твоего папу. Он просил меня посмотреть, как ты.

На том конце долго молчали. Потом девочка сказала еле слышно:

— Папа в тюрьме.

— Я знаю. Он очень переживает за тебя. Открой, пожалуйста. Я помогу.

Снова пауза. Потом замок глухо зажужжал.

На четвёртом этаже, прежде чем я успела нажать звонок, приоткрылась соседняя дверь. Из пятой квартиры выглянула пожилая женщина в халате и очках.

— Вы к кому? — спросила она настороженно.

— Вы тётя Нина? У вас есть ключи от квартиры Софии?

Я объясняла быстро, сбивчиво, показывала записку, говорила про Павла, лекарства, ребёнка. Женщина бледнела на глазах. Когда услышала, что София одна, перекрестилась и зашептала, что знала, знала: добром это не кончится. Дрожащими руками она достала ключи.

Квартира была маленькая, чистая, но бедная. Старые обои, потёртый ковёр, мебель ещё из тех времён, когда вещи покупали на всю жизнь. В комнате на стене висела фотография: молодая темноволосая женщина держит девочку на руках, рядом стоит Павел в белом халате со стетоскопом на шее. На снимке он улыбался — легко, открыто, совсем не так, как в вагоне.

София лежала на диване под одеялом. Светлые волосы спутались на подушке, лицо было белое, губы сухие, дыхание частое, поверхностное. Рядом стоял ингалятор, несколько пустых ампул и стакан с недопитой водой. Когда я наклонилась, девочка открыла глаза. Они были такими же светло-серыми, как у Павла.

— Папа? — прошептала она.

Я опустилась рядом на колени и положила ладонь ей на лоб. Жар был высокий.

— Нет, милая. Я Оксана. Папа попросил меня приехать. Сейчас мы отвезём тебя в больницу.

Она смотрела на меня несколько секунд, будто пыталась понять, можно ли верить. Потом по вискам потекли две тихие слезы. Она не всхлипывала — сил не было даже на плач. Я поправила одеяло и сказала, что всё будет хорошо, хотя сама ещё не знала, имею ли право обещать.

Дальше включилась привычка. Семь лет в детской больнице научили меня действовать, когда внутри всё дрожит. Я позвонила Олегу, однокурснику из медицинского училища, который работал в местной детской больнице. Объяснила коротко: ребёнок с муковисцидозом, высокая температура, лекарства закончились, отец под арестом, мать погибла. Олег помолчал только секунду и сказал: «Вези немедленно. Я предупрежу приёмное».

Мы с тётей Ниной завернули Софию в одеяло, спустили на руках, снова поймали машину. Через двадцать минут девочку уже осматривали. Олег встретил нас в коридоре, взял документы, послушал лёгкие, нахмурился. Обострение муковисцидоза, бронхопневмония, обезвоживание, истощение. Софию положили в палату интенсивного наблюдения, дали кислород, поставили капельницу, начали лечение.

Заведующий отделением, Степан Романович, пожилой врач с усталыми глазами и мягким голосом, выслушал меня в своём кабинете. Он долго смотрел на записку через очки, потом снял их и потёр переносицу.

— Девочка тяжёлая, — сказал он. — Но шанс хороший. Вы вовремя приехали.

— Вы знаете Павла Морозенко? — спросила я…