Вернувшись домой, я нашла бабушку на полу, но её странная просьба заставила меня притвориться без сознания
«Вызывайте полицию», — тихо сказала Екатерина. Николай Степанович набрал номер и четко сообщил о поддельной дарственной, незаконной печати и признании одного из участников.
Ирина завизжала. Это был не человеческий крик, а звук раненого животного, попавшего в капкан. Она метнулась к сумке, но Руденко отодвинул стул и предупредил: «Не трогайте. Там находится печать, о которой говорится на записи. Пусть содержимое осматривают сотрудники полиции».
Затем Ирина попыталась захлопнуть ноутбук, но Николай Степанович перехватил ее руку. «Не утруждайтесь. Копии уже сохранены в двух местах и скоро будут переданы следователю».
«Вы не имеете права! — кричала Ирина. — Это частная запись. Это клевета. Богдан, скажи им!»
Но брат только повторял сквозь рыдания: «Все правда. Я сам это сделал».
Голос Екатерины звучал тихо, но его слышал каждый: «Он свой выбор сделал». Она обвела взглядом родственников.
Тетя Нина плакала, прижимая к груди салфетку. Дядя Витя стоял красный, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Двоюродные братья смотрели на Ирину с брезгливостью, словно увидели таракана в супе.
«Вы слышали записи, — продолжила Екатерина. — Ирина призналась, что собирается продать чужую квартиру, что печать нотариуса находится у нее, а мы ничего не знаем. Богдан подтвердил, как они получили наши отпечатки».
«Вы все пожалеете. Я вас засужу. Я… Я…»
«Сядь!» — рявкнул дядя Витя. Его голос громыхнул так, что задребезжали стекла в серванте. Ирина плюхнулась на стул, словно у нее подкосились ноги.
«Теперь послушайте меня». Николай Степанович вышел вперед.
«Попытка завладеть чужой квартирой с помощью поддельных документов, применение лекарств без ведома потерпевших и незаконное использование печати влекут серьезную уголовную ответственность. Решать, как квалифицировать каждый эпизод, будут следователь и суд».
Ирина сжалась. Ее спесь слетела, как шелуха. Остался только липкий страх наказания.
Из прихожей донесся звонок. Прибывшие сотрудники выслушали Екатерину и Веру Андреевну, попросили гостей оставаться на местах и при свидетелях осмотрели сумку Ирины. В синем футляре действительно лежало клише с реквизитами Кравченко. Рядом находились дарственная и конверт с его данными.
Руденко передал копии записей и объяснил, что заявка на переход права собственности еще не появилась в реестре. По его совету Екатерина и Вера Андреевна сразу подготовили заявление о запрете любых регистрационных действий без их личного присутствия. Утром они лично подали его в регистрационную службу, а оригинал дарственной остался у следствия как доказательство.
Ирина подняла голову. «Я все объясню. У меня кредиты, меня вынудили».
«Твоя репутация закончилась в тот момент, когда ты решила лишить нас дома», — ответила Екатерина.
Богдан поднял красное, опухшее от слез лицо и посмотрел на Екатерину. В его взгляде была мольба.
«Катя, прости. Я не хотел. Она заставила».
«Не ври! — резко сказала Екатерина. — Никто тебя не заставлял. Ты взрослый мужчина. Ты сам взял мою руку, сам прижал мой палец к бумаге, сам хотел продать наш дом».
«Я хотел как лучше! Хотел отдать долги и начать новую жизнь!» — закричал он.
«Твоя новая жизнь начнется с показаний. А в этот дом ты больше не вернешься». Она отвернулась от него.
Больше не было ни любви, ни жалости. Была только пустота. И огромное, невероятное облегчение.
Сотрудники вывели Ирину первой. Ее сумка, печать и синяя папка остались в опечатанном пакете. Богдану велели ехать вместе с ними для дачи показаний. Перед уходом он задержался в дверях мастерской.
Маша выглянула в коридор и посмотрела на отца огромными, испуганными глазами. «Машенька…» — начал он.
Девочка отступила к тете Нине. Богдан всхлипнул, закрыл лицо руками и вышел в сопровождении сотрудника. Дверь за ним захлопнулась.
На этот раз навсегда. После хлопка двери осталась только тяжелая, звенящая тишина после бури…
