Вернувшись домой, я нашла бабушку на полу, но её странная просьба заставила меня притвориться без сознания
Звук был громким, как выстрел. Екатерина знала этот звук: так дверь закрывалась, только если ее толкали с силой, не придерживая. Следом раздался щелчок замка.
Один оборот. Второй. Инстинкт сработал быстрее разума.
Екатерина рухнула на ковер рядом с бабушкой, уткнувшись лицом в ворс, пахнущий старой шерстью и пылью. Она закрыла глаза, стараясь унять бешеный стук сердца, который, казалось, сотрясал весь пол. Шаги.
Две пары ног. Одни тяжелые, шаркающие, Богдан. Другие, цокающие, быстрые, уверенные.
Каблуки. Ирина. Они вошли в квартиру, не разуваясь.
Грязь с улицы, песок, чужеродные звуки — все это вторглось в их дом, нарушая его святость. «Ну? Я же говорила». Голос Ирины звучал звонко и нетерпеливо.
Тишина как в склепе. Екатерина почувствовала, как они подошли к дверям гостиной. Ей хотелось вскочить, закричать, потребовать объяснений, но рука бабушки, накрытая полой кардигана, больно ущипнула ее за локоть.
«Лежи», — говорил этот щипок. «Господи!» — пробормотал Богдан. Его голос дрожал.
«Они… Они что, мертвые? Ирка, ты переборщила с дозировкой».
«Не неси чепуху», — отрезала сестра.
«Это клофелин с транквилизаторами, а не цианид. Спят они. Глубокий медикаментозный сон. Часов пять у нас точно есть. Видишь? Грудная клетка поднимается. Еле-еле, как и должно быть».
Екатерина затаила дыхание. Легкие горели, требуя воздуха, но она заставила себя сделать лишь крошечный, незаметный вдох носом. «А Екатерина?» — спросил Богдан.
«Она же должна была быть на примерке. Значит, вернулась раньше и выпила чай с бабкой. Нам же лучше. Меньше возни. Судьба, братик, сама идет нам в руки». Они вошли в комнату.
Паркет скрипнул совсем рядом с головой Екатерины. Она чувствовала запах дешевых духов Ирины, сладкий, удушливый аромат ванили и мускуса, который теперь смешивался с тем самым металлическим запахом страха. «Давай быстрее, пока не начало темнеть», — скомандовала Ирина.
«Доставай папку». Послышался звук расстегиваемой молнии на сумке, затем — хруст плотной бумаги.
«Мне… Мне как-то не по себе, — прогундосил Богдан. — Может, не сейчас? Может, когда они проснутся, мы просто поговорим? Катька разумная баба, она поймет, что нам нужны деньги».
«Поговорим? — Ирина рассмеялась, и этот смех был похож на лай. — О чем? О том, что ты проиграл в карты все, что у тебя было? Или о том, что я заложила свою квартиру и теперь живу у подруги? Нет, дорогой. Разговоры кончились. Эта халупа стоит миллионов пятнадцать, не меньше. Центр города, старый дом, потолки три метра. Нам хватит и долги закрыть, и новую жизнь начать».
Екатерина лежала, чувствуя, как холод проникает сквозь одежду. Каждое слово падало на нее как камень.
«Богдан проиграл? Долги?» Она ничего не знала. Они жили скромно, экономили на еде, а он…
«Ну же, не тяни!» — прикрикнула Ирина.
«Бери ее руку. Правую, идиот!» Тень нависла над Екатериной. Она почувствовала тепло чужого тела.
Богдан опустился на колени рядом с ней. Его дыхание, тяжелое и сиплое, коснулось ее щеки. Его рука, та самая рука, которая когда-то надевала ей обручальное кольцо, взяла ее ладонь.
Пальцы у него были влажными и дрожали. Он поднял ее руку, безвольную, расслабленную усилием воли. «Прости, Кать», — шепнул он едва слышно.
«Это для нас. Для Машки. Так будет лучше, — рявкнула Ирина. — Хватит ныть! Макай!» Екатерина почувствовала, как ее большой палец прижали к чему-то мокрому и холодному. Подушечка с чернилами.
Затем Богдан перенес ее руку на бумагу. «Сильнее жми, чтобы отпечаток четкий был. Вот так. И чуть прокрути. Отлично. Теперь бабку».
Екатерина слышала, как Богдан переполз к Вере Андреевне. Слышала тяжелый вздох бабушки, надеясь, что слышала его только она, а не они. Снова шуршание бумаги.
Снова влажный чмок чернильной подушечки. «Все, — выдохнул Богдан. — Дело сделано. Дарственная подписана. Завтра к нотариусу, он свой человек, дату задним числом поставит, будто они при нем пальчики катали, потому что писать не могут по состоянию здоровья. А с ними что?» Голос Богдана стал совсем тихим…
